Чай с чабрецом (СИ)
С очаровательно опущенными ресницами Лена вложила свою ручку в галантно протянутую ладонь и очутилась в кольце чувственных, многообещающих объятий. А Ксения, вальяжно покачиваясь и переступая ногами, подпевала радиоприёмнику.
– «Представить страшно мне теперь, что я не ту открыл бы дверь, другой бы улицей прошёл, тебя не встретил, не нашёл*», – на интимно близком расстоянии от Лениной щёчки пыталась она изображать лирический тенор, и ей с её довольно низким тембром это удавалось вполне похоже.
Допив, Александра поставила бокал и откинулась на спинку стула. Отблеск огня плясал в жемчужно-серых льдинках её глаз, не в силах их отогреть, и я решила взять это дело на себя: жара, разожжённого во мне вином, хватило бы на двоих. Накрыв разгорячённой ладонью руку моего Ангела, я улыбнулась:
– Потанцуем?
Пусть не с первого раза, но мне удалось прогнать осенний холод из этих глаз и вызвать в них тёплый отклик. Ледок дрогнул и сломался под напором моей улыбки, и мы слились воедино, покачиваясь на волнах далёких семидесятых.
– Хорошая всё-таки песня, – выдохнула я, танцуя с Александрой щекой к щеке.
– Угум, – согрел мне ухо ответ. – И была бы ещё лучше, если бы кое-кто тут не воображал себя гением пародий.
– Ку-ку, я всё слышу! – щёлкнула пальцами Ксения, не переставая блаженствовать: её ладонь переместилась ниже Лениной талии.
Потом звучали ещё другие песни, но я оставалась в плену чар самой первой и ловила себя на желании нажать на перемотку, чтобы прослушать её опять… Увы, проиграть заново радиотрансляцию было нельзя. «Ладно, потом найду, на “YouTube” чего только нет», – подумала я, и с этим решением в животе у меня разлилось щемящее тепло.
– Ладно, по последней – и спать, а то головка с утра будет бо-бо, – сказала Ксения, плеснув коньяка себе и Александре. – Завтра в лес идти…
Пока они пили по последней, мы с Леной успели убрать со стола и вымыть посуду. Какие-то слова крутились у меня на языке, беспокоили и клевали меня, а призрак песни звал за собой в небо, но я так ничего и не сказала Лене. «Незачем», – решила я.
Новенький комплект постельного белья в гостевой спальне манил прилечь и смять его свежую нетронутость. Скользя ладонями по столбам, Александра усмехнулась:
– Сюда бы соломы набросать – и ни дать ни взять сеновал. Ну что, вниз ляжем или наверх?
Коньячный букет в её дыхании смешивался с моим, винным, и наши губы сами непрошенно слились. Карабкаться на верхний ярус не было ни сил, ни желания, и мы, естественно, нырнули вниз.
– Мм, – блаженно простонала я, чувствуя жар любимых рук на себе.
Этой ночью на Ангела накатила непривычная сумасшедшинка, зубастая и немного злая во хмелю. Белокрылую нежность сменила жестковатая и напористая властность, коей я не смела прекословить, лишь пытаясь чуть смягчить её поцелуями. Сегодня Ангел был со мной ершистым и нервным, долго не мог угомониться, хотя встать нам предстояло довольно рано.
– Саш, – наконец шепнула я в жарком изнеможении. – По-моему, у нас с Леной есть что-то общее… Ну, в смысле, сходство… не находишь?
– Н-да? Охо… – раздался в ответ полусонный хмык-зевок. – Не знаю, как-то не присматривалась. В любом случае, повторить тебя нельзя: ты одна такая, малыш.
– Нет, правда, что-то такое есть, – цеплялась я за своё наваждение, усугублённое усталостью и хмелем, а где-то на невидимом горизонте ночи маячило: «Представить страшно мне теперь…»
– Да ну, она ещё совсем зелёная девчонка, – защекотало мне ухо дыхание Александры. – А ты… мм… женщина.
– Бальзаковского возраста? – некстати вырвался у меня горько-кислый, неловкий смешок.
– Нет, в самом расцвете красоты и сил, – куснул меня Ангел за мочку уха.
– Комплименты на троечку, – поморщилась я.
– Ну, сделай скидку на коньяк, – усмехнулась Александра. – Завтра попробую на трезвую голову переэкзаменоваться.
Остаток ночи я промучилась на грани сна и яви, в тягостном полубреду, медленно протрезвляясь навстречу рассвету и слушая сопение Ангела. Под утро дурнота начала вить верёвки из моего нутра, и я сто раз пожалела, что не догадалась положить в аптечку какое-нибудь средство от похмелья и капсулы для печени. Помучившись часа полтора в постели, я потихоньку встала и полезла в рюкзак в поисках своего тонометра; по закону подлости, он был на самом дне. Чтобы не будить Александру писком прибора, я оделась и выбралась во двор.
Такого тумана я давно не видела. Его голубая предрассветная завеса окутала землю, размывая очертания соседних домов; относительно чётко был виден только забор, а всё, что дальше – словно в дыму. Ёжась от пронизывающей сырости, я уселась в приглянувшейся мне вчера уютной беседке, высвободила руку из-под куртки, надела манжету и нажала на кнопку. Привычный давящий охват и жужжание насоса, потом писк в такт сердцебиению… Вышла я во двор без колготок под джинсами, и холод сиденья чувствовался сквозь ткань.
«Пфф», – спустился из манжеты воздух: измерение закончилось. В утреннем сумраке чёрные цифры на мониторе прибора было трудно разглядеть, но я кое-как разобрала. Повышено, но, впрочем, не катастрофа. Алкоголь на моё давление не особо воздействовал, а вот соль… Да, не следовало вчера так увлекаться рулетиками с рыбой.
– Доброе утро, Лёнечка.
К беседке шла Ксения – в камуфляжных брюках, в куртке внакидку и с запотевшей бутылкой пива из коричневого стекла. Мои плечи свело зябкой дрожью: на улице и без того не жара, а она ещё и пиво холодное пьёт. Хотелось чаю – терпкого, зелёного, с жасмином, лимоном и сахаром. А Ксения, заметив тонометр на столике, озабоченно нахмурилась.
– Ты плохо себя чувствуешь? – спросила она, присаживаясь напротив.
– С солёной рыбой вчера переборщила малость, вот и поднялось чуть-чуть, – нехотя пояснила я.
Её тёплая ладонь накрыла мою руку, лежавшую на столике, и в сердце ткнулось что-то тупое, округлое… Неловкость.
– Может, воды хочешь? – заботливо осведомилась Ксения. – Минералка в холодильнике есть.
– Лучше чаю, если можно, – пробормотала я.
– Сейчас. Я мигом, – кивнула Ксения. И, задержавшись между столбами у входа в беседку, добавила: – Ты не сиди тут, замёрзнешь же… Иди лучше в дом.
Мне хотелось подышать воздухом, и я отрицательно качнула головой. Закутавшись в куртку, я слушала туманную тишину, а на задворках памяти звучало: «…что я не ту открыл бы дверь, другой бы улицей прошёл…»
Стук. Это на столик встала толстостенная глиняная кружка, от которой поднимался уютный парок, а с края свисала ниточка от чайного пакетика. Чёрный… Ну ладно, сойдёт и этот, с бергамотом. Попробовав, я отдёрнула губы: только что заварен, почти кипяток.
– Может, всё-таки лучше в дом пойдём? – завладев моей рукой и чуть сжимая пальцы, снова предложила Ксения.