Татьянин день
- Вы спрашиваете о таких эпизодах, которые забываются.
- А я вам сейчас напомню, что у вас дома в гостиной у рояля двое талантливых авторов вместе с композитором принесли вам для исполнения только что написанные ими песни, а вы и начали эти песни взахлеб разругивать!
...днем в гостиной слушали песни, стандартные, бездушные, плохие, их принесли те самые Миша Вершинин и Жорж Рублев, с которыми я познакомилась в Праге и потом была вместе в Вене, они и попросили прослушать песни, кроме меня, Яди и их троих, никого больше не было. Кто написал донос?.. Можно сойти с ума... Жорж... Миша... Они оба присутствовали в Бадене, и оттуда тоже донос...
- А ведь ваша Ядя весь ваш антисоветский текст вспомнила и подробнейшим образом изложила.
- Ядя этого сделать не могла.
...они, наверное, своих стукачей не выдают, Яди в Бадене не было, они спровоцировали ее...
- Ай, ай, ай, Ядя не могла, а вот Ядя утверждает, что при встрече с вами Трилоки передавал вам какие-то бумаги.
...бедная Ядя, она со страху уже не понимает, что говорит, она же сама читала, перечитывала журналы, которые Трилоки мне приносил, это голливудские и европейские журналы о "звездах", об искусстве, в Москве их достать ни за какие деньги невозможно, и даже Трилоки их доставал с трудом, и в тот раз, когда он вымолил познакомить его с Мамой, с Зайцем, с Ядей, принес эти журналы.
- Трилоки приносил мне журналы по искусству.
- А чего же ваша Ядя не уехала в Афганистан со своим афганцем, тогда уже разрешили браки с иностранцами, он же на ней женился?
- Вы же знаете, что в этот период я с Ядей совсем не общалась.
Соколов вскочил и стукнул по столу, на столе все подпрыгнуло.
- ...ничего она не знает, ничего не помнит... долго я буду с тобой...
Матерно выругался. У меня слез от обиды нет. Высохли.
- Все у нее честные. Все хорошие! А Охлопков пьяный орал про советское искусство, что его нет и быть не может, значит, Ядя слышала, а вы опять нет?
- Я действительно не слышала. Наверное, я была в другой комнате, и Охлопков вообще никогда не "орет", он просто громко разговаривает.
Увели.
Отбой. Допрос.
За столом вместо Соколова военный с маленькими звездочками, он и раньше заходил в комнату. Он с серо-могильным цветом лица, как и все они здесь, худой, сутулый, глаза тоже стеклянные, запавшие, длинное лицо, похож на иезуита, моложе Соколова.
- Я помощник подполковника Соколова. Моя фамилия Самарин. Подпишите протокол.
Первый протокол. Все написано не моими словами, странным языком, о том, как я ругала песни, которые принесли мне Вершинин и Рублев, что все эти "кипучие, могучие, никем не победимые" слушать невозможно, и еще много слов на тему моих антисоветских высказываний.
...на самом деле все было не так, мне стало жалко поэтов и композитора и я тактично уговаривала их отойти от стандарта, написать что-нибудь душевное, потому что песни типа "кипучая-могучая" зрители не слушают и можно уйти со сцены без единого хлопка. С чьих слов составлен протокол...
Самарин наблюдает за мной, сделала спокойное лицо, ни растерянность, ни сумятицу показать нельзя...
...что мне делать, неужели и другие протоколы будут составлены по доносам? Этот протокол безобидный, ну ругала и ругала, он не может быть обвинением. За это нельзя осудить...
Подписала.
Самарин положил протокол на стол, сидит, что-то читает... где же Соколов... "М" погасло... может быть, он у высшего начальства... могильная тишина, мучительно тянется время, ноги затекшие, сидение вызывает дурноту, засыпаю, падаю со стула.
- Бросьте вы тут устраивать театр!
- Можно встать?
- Нет.
Когда же зажжется "М", две последние ночи Соколов стал меня отпускать в это время, и я могу поспать два часа до подъема, только это не милость, как я теперь все начинаю здесь понимать, - это продуманная система, чтобы не довести человека до смерти без сна, не довести до безумия, и это еще хуже, чем совсем не спать, потому что проснуться невозможно, поднимают насильно, и я совсем невменяемая, тупая.
Вспыхнуло "М". Увели.
Отбой. Допрос.
Ведут в другую сторону, ковер, зажмурилась от яркого света, к Абакумову! Вся эта игра наконец кончилась, домой, домой, вводят в оклеенную дверь... встал... такой же холеный.
- Садитесь.
...мистика, дьявольщина: он начинает светский разговор об искусстве, кто талантливее из братьев Тур, как я отношусь к министру культуры... он что-то ждет от меня... чтобы я упала к нему в ноги, умоляла, просила; я этого не сделаю... что-то темное, страшное... на полуфразе увели.
Отбой. Допрос.
- Нуте-с! Что же это вы отмочили в Гагре, в винном погребке, того тоста в Бадене вам было мало, решили и здесь отличиться! Ну!
- Вспомнить тост невозможно.
- Так значит: "Бей грузин, спасай Россию"?!
Как от удара пришла в себя.
...все... это приговор...
- Ну рассказывайте!
- Рассказывать нечего, если я и могла это сказать, то как шутку... как остроту...
- А все-таки, хоть и в шутку, могли это сказать? Что, для красного словца и сережка из ушка!
- Не могла.
- Ну уж тут полно свидетелей, компания из Дома творчества, а может быть, это не шутка, а ваше убеждение... - Он что-то читает и, не отрываясь, спрашивает: - А что за история у вас была в Праге?
- Руководитель джаза запросил за оркестровку большой гонорар, и пришлось доставать деньги через...
- Деньги нас не интересуют. Зачем вас вызывал посол.
- Познакомиться, пожелать удачи.
- А к послу никто ни с чем не приходил?
- Я не знаю.
...неужели Макарова, кроме того, что пошла к послу, еще и написала об этом?! Зачем? Зачем ей надо куда-то бегать, писать, вершить чужие судьбы? У нее с Герасимовым все есть! Им только Бог или забыл, или не захотел вложить душу. Теперь у посла могут быть неприятности за доброе отношение ко мне.
Отбой. Допрос.
Отбой. Допрос.
Отбой. Допрос.
- Ваш брат...
Соколов впился в меня глазами.
- Если вам дурно, можете облокотиться на столик.
Я побелела сквозь тюремную белизну.
- Этот ваш брат, он что, летчик?
В руках у Соколова письмо, это одно из фронтовых писем от моего однофамильца-летчика, мы начали переписываться, я молилась за него, чтобы он не погиб, он еще моложе меня, мне было в войну двадцать семь, а ему двадцать три, может быть, мы и были дальними родственниками...