Золотой капкан

– Его к нам с очередной партией пленных пригнали… где-то в начале октября. Через месяц семь человек бежали из лагеря, среди них был и он. Вскорости шестерых поймали и на наших глазах повесили. А его среди них не было…
Евсей Тарасович достал носовой платок, вытер потное лицо и продолжил:
– В первых числах ноября меня и еще четверых забрали из лагеря и привезли в Псков. Накормили, переодели, дали отдохнуть два дня. А потом появился и он, Влас Ахутин, – это я уже опосля узнал его имя. Уговорил, гад, к немцам пойти служить в полицию. Видно, подслушал наши разговоры и подобрал таких же болтунов, как я…
  
Евсей Тарасович расстегнул полушубок.
– Жарко…
– А вы снимите верхнюю одежду, – посоветовал Савин.
– Ничего, пар костей не ломит… Ну так вот, в январе сорок второго нам приказали расстрелять трех военнопленных. До этого я нес в основном караульную службу, а тут… Он покрутил головой, будто отгоняя навязчивые видения.
– Повели мы этих солдатиков к скотомогильнику. Оборванные, исхудалые, у одного руки нет, культяпка замотана тряпками. Не мог я их… Жалко стало. Такие же, как и я когда-то был… Евсей Тарасович смахнул ладонью пот со лба.
– Уговорил остальных полицейских – меня за старшего назначили – отпустили мы их. Ну и кто-то донес начальству… Хотели нас в расход пустить, да выручил меня Влас Ахутин – все-таки его выкормыши, сам подбирал. Сам он и порол меня нагайкой из проволоки. Всю спину ободрал до мяса… сволочь. На обветренном лице старика появилось выражение ненависти. Но только на миг. В следующее мгновение он уже был спокоен и продолжал говорить размеренно и без особых эмоций.
– Провалялся я почти месяц в лазарете, а когда выписали, домой сбежал. Всю войну отсиживался в погребе, боялся даже по ночам выходить на улицу. А в сорок шестом пришел с повинной…
Видно было, что он начал волноваться, хотя и старался не подавать виду. Наверное, воспоминания были не из приятных.
– Срок дали, – понятно, по заслугам, – попал на Колыму. Здесь и остался, как амнистия вышла. Жена приехала, дети, так и жил на севере, хозяйством обзавелся, работал. Выбросил из памяти все. Да, видно, судьба у меня такая, по-своему распорядилась…
Евсей Тарасович надолго задумался, хмурясь. Затем поднял глаза на Савина и продолжил свой рассказ.
– Два года назад, весной, задумал я присмотреть себе охотничье зимовье подальше от мест обжитых. На ручье тогда и встретил Власа Ахутина. Я его сначала не признал – ну идет себе человек, да и ладно, наверное, охотник. Это потом уже я сообразил, что на охотника он не больно схож, да и ружья нет, и хромает, а куда хромому в тайге? Старик поерзал на стуле, устраиваясь поудобней, и продолжил:
– Но Ахутин меня узнал сразу, как только к костру подошел. «Здорово, – говорит, – Евсей! Со свиданьицем. Обедом угостишь?» Вроде вчера мы с ним расстались… Смутил он меня сильно, но делать нечего, пригласил его почаевничать.
Посидели мы часок, о том, о сем поговорили, – все больше о погоде да охоте, ну и о житейских мелочах, – а потом распрощались. Ушел он… Евсей Тарасович потер руки, будто его зазнобило.
– А я себе думаю: «Ох, неспроста он здесь появился, надо быть настороже, я его волчью натуру знаю…» И как в воду глядел. Собрался я, ружье на плечо и дальше пошел, но скрадком, по зарослям. Не успел я забраться на косогор, как раздался выстрел.
Понятное дело, я сразу скумекал, откуда ветер дует, скатился вниз и по распадку вышел к нему навстречу. Ходок он никудышный, а я по тайге брожу сорок лет, все места знаю, вот и подстерег его…
Старик побледнел, а в его несколько поблекших от прожитых лет глазах появился хищный блеск.
– Сижу в засаде, руку правую бинтую, – попал он все-таки в меня, гад, – жду. Снег еще не стаял, тишина кругом; слышу, сухостой хрустит, бежит Влас. Ружье за плечами, а пистолет в руках, и все оглядывается – боится, значит. Подпустил я его поближе, хотел живым взять. А потом такое зло взяло, как вспомнил все… Ну, я и… порешил его… одним выстрелом.
Евсей Тарасович крепко, до хруста, сжал кулаки. Теперь он уже и не пытался скрыть волнение.
– Потом документы Власа посмотрел (они были в нагрудном кармане), вижу – чужие.
Дальше я не обыскивал его – противно стало. Паспорт и еще какие-то бумажки и удостоверения я сжег – уж не знаю, зачем. А пистолет, ружье и патроны к нему бросил в ручей. Его ни хоронить, ни прятать не стал – в те места редко кто заходит, а медведи да росомахи лучше всякой могилы тайну сохранят…
Уже совсем стемнело, когда Савин собрался уходить домой. Он еще раз вытащил конверт с фотографиями, взял в руки снимок портмоне.
Тайна длиною почти в столетие. Тайна, которую до конца так и не удалось разгадать. Историю человеческих судеб, кипение страстей, радость и боль, надежду и горе много лет хранит этот кусок выделанной кожи. Хранит надежно: один из секретов портмоне удалось разгадать только после того, как нашли ключ к шифру. Оказалось, что костяная пластинка и кусок кожи с буквами служили подкладкой серебряной застежке; кто-то сменил их на медную пластинку, оклеенную замшей…
Вечер окунул улицы в густой туман. Савин неторопливо шагал по мостовой, на которую падали последние в этом году снежинки. Наверное, подумал он весело, матушка-зима свои горницы подметает. Капитан вдохнул полной грудью свежий весенний воздух и невольно улыбнулся. В его душе царили покой и безмятежность.