Абсолютно ненормально

На эти слова Дэнни реагирует. Он отталкивается от дерева и устремляется ко мне так быстро, что я буквально отпрыгиваю.
– Нет, Иззи! Все, чего я хотел, – это ты. – Его глаза сияют, но он кричит так, будто сгорает от ярости. – Как ты думаешь, что я к тебе чувствую? Я чертовски сильно тебя люблю, Иззи, но раз я не Ченнинг Татум, меня отправили по френдзону на целую вечность. И мне остается лишь смотреть, как ты гоняешься за симпатичными засранцами, с которыми хочет трахнуться каждая вторая, а затем собирать по кускам, после того как они несомненно пошлют тебя.
  
Я прищуриваюсь и борюсь с желанием плюнуть в него.
– Боже мой, меня уже тошнит от твоего дерьма. Ты не получил желаемое, поэтому накинулся на меня, чтобы причинить боль. Обидеть меня за то, что я не ответила взаимностью. Как ты думаешь, Дэнни, каково мне? Когда мой лучший друг думает, что я обязана встречаться с ним только потому, что он этого хочет? – Я сжимаю и разжимаю кулаки. – Да, я облажалась, поцеловав тебя, и мне жаль, если этим ввела тебя в заблуждение. Но хватит нести это дерьмо про бедного «хорошего парня». Ты и правда думаешь, что быть во френдзоне хуже, чем узнать, что тот, кто, по-твоему, ценил тебя как личность, просто хотел трахнуться с тобой? Если тебе недостаточно моей дружбы, то иди на хер. Просто… иди на хер.
Дэнни ужасающе рычит. А потом говорит:
– Уверена? Дело не во мне. А в тебе и в том, что ты эмоционально закрыта. Ты вообще способна любить, Иззи? Или ты слишком напугана, чтобы позволить себе что-либо чувствовать? Ты… мертва внутри.
Это как удар ножом в грудь. Я даже чуть горблюсь.
– Так что, единственная причина, по которой тебе не удалось меня привлечь, – это моя психологическая травма? Не могу в это поверить…
Я замолкаю, потеряв дар речи – наверное, во второй раз в жизни. А потом усталость и опустошенность из-за того, что мой бывший лучший друг так жесток, открывают мои шлюзы.
– Что ты хочешь от меня услышать, Дэнни? Что я разбита и облажалась так сильно, что стала равнодушной? – Я дышу с трудом из-за накатывающих рыданий, но не останавливаюсь. – Что в моей жизни есть зияющая дыра в форме родителей? Что я сейчас боюсь влюбиться из-за того, что с ними случилось?
– Из…
– Нет, Дэнни. Хватит. Твое самолюбие уязвлено, и поэтому ты снова набрасываешься на меня, оправдывая это верой в то, что у тебя есть право переспать со мной, право на мою любовь, но… просто хватит. Все кончено. Нашей дружбе пришел конец. И это совершенно нормально. Оказывается, тебе этого всегда было мало.
А затем я просто ухожу. Впервые с тех пор, как все это началось, я искренне верю: в этом нет моей вины.
Я этого не заслуживаю. Ни капельки.
  
15 октября, пятница
 
09:05
Как только я прихожу в школу, тут же отправляюсь в кабинет миссис Крэннон. Я посмотрела ее расписание, и в течение недели у нее только на первом уроке в пятницу нет занятия.
Она вгрызается в даниш и как будто удивляется, увидев меня.
Интересно, не мистер ли Русенквист подсадил ее на скандинавские сладости? Я бы очень хотела увидеть приятельскую сценку Крэннон-Русенквист.
– Здравствуйте, миссис Крэннон, – говорю я, неловко переминаясь с ноги на ногу в дверях. – У вас найдется минутка для меня?
– У меня всегда найдется для тебя время, Иззи, – доносится ее голос из-за книжных башен. – Садись, садись!
Я настроена воинственно, поэтому без раздумий опускаюсь на стул – «железную деву». Извинюсь перед своими ягодицами позже.
Сделав глубокий вдох, я заставляю себя посмотреть на нее и не ерзать на месте, как делаю обычно во время серьезных разговоров.
– Могу я быть честной с вами, миссис Крэннон?
Одна из ее теплых улыбок озаряет комнату.
– Всегда.
– Хорошо. С тех пор, как все начали сходить с ума, ну, знаете, из-за фотографий и прочего, я сгорала от стыда даже при мысли о том, чтобы прийти и поговорить с вами.
– Иззи! Это…
– Пожалуйста, позвольте мне закончить. – Мне не по себе от того, что я ее перебиваю, но если не скажу все сейчас, то не решусь никогда. – Знаю, это покажется безумием, ведь вы мой учитель, а не мама или какой-нибудь родственник, но мне кажется, будто я вас подвела. – Я останавливаюсь. – Мой сценарий попал в шорт-лист. – Ее лицо озаряется радостью, но я тут же добавляю: – Нет. Через несколько дней они исключили меня из списка. Они узнали о… скандале.
Я проглатываю волну стыда, которая накатывает как тошнота.
От сочувствия она опускает голову. Ее туника покрыта крошками от выпечки.
– Мне очень жаль, Иззи. Не верится, что они это сделали.
Я пожимаю плечами.
– Многое удивляло меня в последнее время, но не это. Я понимаю их. Им не хочется такого внимания.
– Но все же ты талантливая девушка и заслуживаешь шанса независимо от того, что происходит в твоей жизни, за которую, кстати, тебе никогда не должно быть стыдно. Все занимаются сексом. И отправляют интимные фото. Этого не нужно стыдиться.
Она произносит это так искренне, не краснея, не бормоча и даже без намека на дискомфорт, что это приободряет меня.
– Спасибо вам. Огромное спасибо. Вы поддерживаете меня с самого первого дня, и я очень-очень вам благодарна. Мне жаль, что вы потратили впустую пятьдесят баксов своего отца.
– Впустую? Иззи, ты получила отзывы от судей?
Я киваю.
– Твой сценарий стал после этого лучше?
Я снова киваю.
– Теперь ты поняла, что хочешь заниматься этим всю жизнь?
Думаю, все понятно по моему лицу.
Она улыбается.
– Отлично. Разве можно сказать, что я потратила их впустую?
14:46
Мы с Аджитой и Мэг попиваем апельсиновый сок, выжатый моей замечательной бабушкой в «Закусочной Марты». Да, в пятницу без четверти три.
Полчаса назад мы сидели на уроке английского, слушая Кастильо, тщетно пытающуюся заинтересовать нас творчеством Эмили Бронте, которая и вполовину не так интересна, как Шарлотта, и рассуждающую о феминистическом подтексте в книге «Грозовой перевал».
И в этот момент Шэрон выступает с комментарием, пассивно-агрессивно по отношению ко мне:
– Мне кажется странным, что все считают, будто феминизм расцвел в двадцать первом веке. Думаю, все как раз наоборот. У женщин было намного больше самоуважения во времена Бронте. Они, вероятно, ужаснулись бы, увидев, как некоторые ведут себя в наши дни. Ну, знаете, спят с кем попало, рассылают свои вульгарные фотографии и много чего еще.
Все, как обычно, тут же стреляют в меня осуждающими/жалеющими/издевательскими взглядами, но, честно говоря, я уже не обращаю на это внимания. А просто закатываю глаза. Забавно, как быстро привыкаешь к тому, что с тобой обращаются как с куском дерьма.
Но знаешь, кто не хочет молчать и позволять мне страдать?
Аджита.
Она гордо встает и начинает собирать свои вещи.
– Иззи, мы уходим.
– Я… что?
Я шокированно смотрю на нее, как и все остальные в классе.
– Я не собираюсь сидеть и слушать, как невежественные дуры говорят подобное дерьмо о тебе. Особенно, если человек, отвечающий за класс, никак на это не реагирует. – Она стреляет в Кастильо таким взглядом, что ему позавидовала бы Медуза Горгона. – Поэтому мы уходим.
Я чертовски люблю эту девушку. Она только что вылила холодный томатный суп на Кастильо. Ну, метафорически.
Собрав свои вещи, я быстро запихиваю их в рюкзак. Во все стороны разлетаются ручки, но мне все равно. Совершенно все равно.
– Так, послушайте, девочки, – наконец-то обретает дар речи Кастильо. – Если вы посмеете уйти, то я поставлю вам прогул.
  
Аджита пожимает плечами так, словно это заботит ее меньше всего в жизни.
– О, так вы решили заговорить? Не когда над одной из ваших учениц издевались сверстники, а когда она наконец решила постоять за себя? Как вам не стыдно, миссис Кастильо. Как не стыдно.