Измена. Ты больше не моя (СИ)

За нашей спиной раздается кашель, и я оборачиваюсь. Муж стоит там, в тени, и смотрит на нас. Его лицо выражает смесь тоски и облегчения, и я понимаю, что он тоже услышал многое, и это его тронуло. 
— Я вас потерял, — говорит он тихо, почти неслышно. — Я вас обеих потерял.
Марина не отстраняется, она лишь крепче прижимается ко мне. 
Я смотрю ему в глаза. В них я вижу столько боли и сожаления, что мое сердце разрывается на части.
  
— Мне жаль, — шепчет он, и его голос дрожит. — Мне жаль, что у нас все испортится… однажды. И я заранее прошу прощения. Или запоздало? Я запутался, Ника. Я запутался, — он отворачивается. 
Его голос дрожит, сиплый и хриплый. 
Тишина становится почти осязаемой. Мы проживаем эти мгновения, и чувствуем, как время начинает двигаться снова. Но теперь оно кажется другим — более медленным, более ценным. 
В этот момент я понимаю, что мы — по-прежнему семья, даже если все вокруг рушится и меняется.
Даже в руинах. 
Мы навсегда останемся друг другу родными, и это не под силу ничему ни изменить, ни испортить. 
Пошатнуть — да. Набросить тень — конечно. 
Но не сломать… 
— Мама… Мам, неужели вам с папой ничего нельзя исправить?
  
Глава 47. Она
 
— Я так и не поела знаменитой картошки с грибами.Наверное, она уже остыла и стала не такой вкусной. Но я все равно съем, все, до последней крошки. 
Мы поднимаемся и возвращаемся за стол с видом, будто не произошло ничего особенного. Но в воздухе чувствуется некоторое напряжение. 
Мы избегаем длительных взглядов глаза в глаза, потому что совсем недавно была затронута болезненная для всех нас тема. 
Мы все еще семья, но уже не та, что прежде. 
***
— Ты спишь?
Я поворачиваюсь на диване, скосив глаза вниз, на пол. 
Мы все разместились в квартире дочери. Она — на кровати, я — на диване, а бывший муж постелил себе на полу. 
Хотя на диване полно места, и он мог бы напроситься сюда, но не стал. 
Не захотел или просто уважает дистанцию, созданную мной?
Как бы то ни было, мне не спится.
Мысли мечутся, как звери в клетке. 
Слишком много событий, нервов и слез, которые так и не прорвались наружу, остались внутри и горчат. 
— Ты надеешься, что я отвечу тебе: да, Рома, я сплю. Так, что ли? Глупо же! Спи, — шикаю на бывшего мужа шепотом. 
— Ок, я глупый. Но глупый бывший муж, хоть и с амнезией, но помнит, как ты дышишь, когда тревожишься и не можешь заснуть. 
Он прав. 
И это невероятно бесит. 
— Да, я не могу заснуть. Доволен?
— Я тоже. 
— Доволен?
— Заснуть не могу, чего к словами придираешься?! 
— Примерила на себя роль мамули, очевидно, — хмыкаю. — Бесишь.
— А сейчас почему?! 
— Потому что мамулей меня называл. Вот почему! О, как ты меня бесил! Хоть души тебя подушкой. 
Роман приподнимается на локте и обеспокоенно сверкнул глазами. 
— Так чего не сказала?
— Что?
— Ну, ты же мама. Мама наших детей, мать семейства… Я без задних мыслей тебя так называл. Если пошел перекос, то прости. Надо было сказать! — злится. — Язык тебе для чего? Только для того, чтобы сообщать мне, когда настала глобальная жопа? А так ты… «Я все сама! Я все сама!» Утверждаешь, что я не помогал, что жил в созданном тобой комфорте? Что я ленивый увалень? Да, я любитель комфорта и уюта, я ленивый домосед, для которого предел лучшего отдыха — это отдых на даче, в компании близких. Спортзал — мой потолок, но и то я хожу туда, потому что должен, иначе расплывусь и превращаюсь в пузана. 
— Что?
— Что слышала. Наследственность у меня такая. Комплекция тела. Дядьку моего видела? Все говорят, я в него пошел. У него такой пузон вылез, как у беременной на девятом месяце! 
Я попыталась представить Рому пузатым и жирным, не вышло, стало смешно. 
— О чем мы вообще говорим? О чуши какой-то! 
— Мы говорим, — повторяет Рома. — Это главное, не так ли?
— Молчи. Ты мешаешь дочери спать. 
— Давай прогуляемся? — неожиданно предлагает бывший муж. — Прогулка перед сном полезна, так говорят. Свежий воздух, кислород… 
— Лишь бы не поймать окончательную бессонницу. 
— И кто из нас ленивый? Сдаешься?
— Не дождешься! — поднимаюсь сразу же. 
Собираемся быстро и выходим, тихо прикрыв дверь. 
Ночная прохлада покусывает разгоряченную кожу лица и шеи. 
— Ты любишь, чтобы последнее слово осталось за тобой, поэтому согласилась. 
— И дом продала. Тоже по этой причине. И Настю довела… Знала, что она разозлится, но не представляла, насколько сильно. Леха пострадал. 
— Мало пострадал! — жестко заявляет Роман. — Говнюк. Еще лучшим другом прикидывался! Я вообще думаю, что чем старше становишься, тем меньше вокруг остается по-настоящему верных людей, и друзья — скорее, не друзья навеки, а просто приятели и знакомые, — рассуждает Роман и усмехается. — Остается кто? Родные, семья, дети… Дети вырастут и покинут дом. Сын уже живет отдельно, да?
— Угу. Он приезжал, а потом… — машу рукой. — В стороне держится от наших страстей-мордастей. Знаешь, мне даже немного обидно… А потом я себя торможу изо всех сил: у него своя жизнь. Может быть, эгоистично, но в то же время хорошо, что и он здесь не наводит смуту, да?
— Да. И вот… Дети рано или поздно упорхнут из гнезда. И кто останется? Супруг или супруга, а у нас… 
— Никого, — заканчиваю я тихо. 
Вдруг — мороз по позвоночнику. Продирает так, что цепляется до самого мяса. 
А ведь Рома прав: друзья-приятели, подруги-сплетницы… Завистницы. 
Есть и те, кто выручает, но лишь потому, что нет момента заинтересованности в одном и том же, соперничества.
Были бы с Лидой такие же хорошие отношения, если бы мы невольно соперничали или столкнулись лбами, претендуя на что-то одно? 
Слова Ромы заставляют меня об этом всерьез задуматься, и я понимаю, что рядом, реально, ни-ко-го не останется. 
— Вообще-то ты хорошо устроился. У тебя невеста есть. Свадьба на носу. 
— Я все отменил. И не невеста, а так… нужник какой-то. Общественный, — отрывисто произносит Роман. 
— Ты ведь ее даже не видел. 
— Леха показал мне фотку и давай сватать, как у нас с ней все зашибись! Брехло, трепач. 
— Вдруг ты бы посмотрел в ее большие… глаза и захотел большего?
— Нет. Когда сердце занято, ничего другого не хочется. 
— Значит, потом… когда ты с ней начал мутить, у тебя сердце вдруг стало свободным? Ах ты, кобель! 
— Мы слишком зациклены на себе и, оказывается, почти не разговариваем, а как будто ведем морской бой, подсчитывая потери. Я не думаю, что мое сердце стало свободным, но мне кажется, что я поверил в то, что оно — свободно. Ну и друг налил сиропа в уши, наверное. 
— Налил. Факт. 
— Есть шанс, что мы попробуем… однажды? — осторожно интересуется Роман. 
— Новые отношения с другими? У меня сейчас отторжение полнейшее. И если даже любимый принц однажды начал казаться ленивым конем, то чего ждать от остальных? Нет, спасибо… 
— Я хотел сказать, попробуем ли мы? Ты и я? Позволишь ли ты реабилитироваться в твоих глазах?
— Не позволю. Нет. Буду прикапываться к каждой мелочи, чтобы найти причину не быть с тобой. 
— Да чтоб меня! Неужели я настолько стал плохим?
— Я не дам тебе шанс, потому что тогда окажется, что я в чем-то была не права, а я не хочу быть неправой. И пусть последнее слово останется за мной. И я лучше буду жрать кактус, колоться и плакать, чем… 
— Не продолжай. Я тебя понял. И все-таки… — он прикрывает глаза. — Спасибо за то, что ты есть. 
— Была. 
— Нет. Есть. И как в там песне поется? Спасибо за день, спасибо за ночь… Спасибо за сына и за дочь… 
  
— Дальше не пой, — произношу севшим голосом. — Дальше не про нас. И тебе спасибо, что был в моей жизни. Хорошего было немало. Но надо двигаться дальше. 
  
Глава 48. Она
 
Спустя время