Принц Модильяни

– Я тебе только что сказал, что я не могу: я не помещусь там.
– Тогда сделай так, чтобы Макс и Иисус немного подвинулись. Спокойной ночи.
Пикассо уходит и сталкивается в дверях с юношей-виолончелистом. Думаю, ему не больше двадцати. Он обменивается понимающим взглядом с официантом, располагается на стуле неподалеку от входной двери и начинает играть. Я практически сразу узнаю сюиту № 1 Баха.
– Амедео, я записал тебя для участия в следующей выставке Салона Независимых, которая пройдет в саду Тюильри. Ты доволен?
– Поль, я счастлив. Сколько работ можно представить?
– Шесть картин.
– Только картины? А скульптуры нельзя?
– Амедео…
– Да, я понял.
– Я надеялся, что ты что-то привезешь из Ливорно.
– Я напишу новое, обещаю.
Я слушаю юношу, который продолжает играть, несмотря на болтовню и шум, исходящий от невнимательной публики. Его исполнение производит на меня впечатление, я растроган. Особенно меня потрясло его безразличие к всеобщему невниманию. Он играет не для других, а исключительно для себя. Он положил свою шляпу на ближайший столик – возможно, кто-то даст ему несколько монет, – но его внимание направлено не на это, он сосредоточен только на музыке. Красота его движений содержит в себе и красоту музыки. Инструмент, композиция и музыкант слились воедино.
Когда музыка затихает, никто не аплодирует, кроме нас с Полем; мы же хлопаем до боли в ладонях. Юноша кивает нам в знак благодарности и готовится исполнить следующее произведение. Пока он не начал, я встаю и направляюсь к нему.

Я возвращаюсь на свое место и улыбаюсь Полю в знак победы.
– Что ты ему сказал?
– Что хочу написать его портрет. Сначала он отказался.
– Почему?
– Он говорит, что не может притворяться, будто играет. Я разрешил ему играть по-настоящему во время позирования.
– Он будет играть, а ты его напишешь… Это восхитительно!
Поль наливает еще выпить. В этот момент я вижу, что в ресторан зашла Кики, она нервно оглядывается по сторонам. Она тоже меня замечает, я зову ее к нам.
– Кики, любовь моя…
Она выглядит совершенно недовольной, и у нее недружелюбный взгляд.
– Я узнала от других, что ты вернулся.
– От кого?
– Тебя не должно это интересовать!
– Ты злишься?
– Я бы очень хотела не злиться.
– Что случилось? Я что-то сделал не так?
– Я же тебе сказала: я узнала от других, что ты вернулся.
– Я только что приехал. Я не знал, где тебя найти.
– Зато я знала. Я заходила к тебе домой, в «Дельту».
Мы с Полем обмениваемся взглядами и начинаем догадываться, что произошло.
– Ты знаешь, кто был в твоей постели?
– Макс Жакоб.
– Ах, и ты мне это так просто говоришь?
– А как я тебе должен это сказать?
Поль смеется.
– Он был совершенно голым.
– Что?
– Голым!
Полю, должно быть, очень весело, – а мне нет. Я пытаюсь объясниться:
– Но это невозможно. Он был полностью одет, когда я уложил его в постель.
– Ты уложил его в постель? Прекрасно!
– Но я сразу ушел. Видимо, он потом разделся.
– А я так хотела увидеть там – тебя…
Кики разыгрывает роль.
– Я люблю тебя, Кики с Монпарнаса.
– Лгун!
– Поверь мне.
– Ты предпочитаешь Макса Жакоба!
– Не говори ерунды…
Поль приходит мне на помощь:
– Это правда, я свидетель: Макс влюблен в Пикассо.
– Я сейчас видела Пикассо, на улице.
– Я знаю, он только что ушел. Я просил его заняться своим бывшим сожителем, но он отказался.
– Пабло жил с Максом?
– Как же так, ты королева Монпарнаса – и не знала об этом?
– Странный союз…
Кики, похоже, смягчилась.
– Между прочим, Макс Жакоб не сидел возле тебя, когда ты болел. Он приходил пару раз, но оставался ненадолго.
Я улыбаюсь этой милой шпильке ревности – вероятно, уже последней; блестяще сыгранная сцена скандала завершается, Кики удовлетворена.
– Посиди с нами, выпей вина.
Кики присаживается рядом со мной, Поль наливает ей вина, и все становится как прежде. Ливорно позади.

Через некоторое время вся наша компания собирается вместе, как раньше.
Виолончелист присоединился к другим музыкантам, и теперь они играют вместе. Кики ходит между столиков, к нам с Полем подсели Мануэль с Арденго, Джино Северини, Утрилло, Фудзита и новый персонаж, которого я не знаю, некто Хаим Сутин. Его привел Утрилло, и, соответственно, он его и представляет:
– Сутин родился в белорусском поселке, он плохо говорит по-французски. Он художник.
Это крупный рослый мужчина с огромными руками, детским лицом, растрепанными волосами и смуглой кожей. Я замечаю, что у сидящих рядом с новичком очень серьезные лица, практически сердитые и даже враждебные. Сперва я не понимаю причину, но вскоре становится ясно, что дело в дурном запахе – выражение лица Поля Александра это недвусмысленно показывает. Мой друг, всегда элегантный, безупречно одетый, чистый и надушенный, не привык к соседству людей со специфическим запахом. Я вижу, как он небрежно вытаскивает из кармана пиджака платок – должно быть, пропитанный парфюмом, – и подносит его к носу, чтобы перекрыть дурной запах, исходящий от бедного Сутина. Этот жест проясняет ситуацию, и, получше взглянув, я осознаю, что кожа нашего нового знакомого на самом деле не столько смуглая, сколько невероятно грязная.
Утрилло, который в трезвом состоянии – образец хороших манер, продолжает нас знакомить:
– Сутин – еврей из Минска.
Морис указывает на меня и говорит Сутину очень медленно и громко, чтобы тот лучше понимал:
– Амедео Модильяни, итальянец; он еврей, как и ты.
Сутин кивает и улыбается мне. Я с удовольствием отвечаю ему улыбкой. К сожалению, слова, произнесенные Морисом очень четко и громче обычного, были услышаны человеком за соседним столиком. Он тоже повышает голос, обращаясь к своим сотрапезникам, – так, чтобы все могли слышать, включая нас:
– Когда-то их не пускали в кафе.
Я оборачиваюсь и смотрю на него; не думаю, что я его знаю.
– Когда-то они общались только между собой, жили своими общинами, а за пределами общин их могли поселить разве что с собаками…