Аквилея

Каждый разговаривает с Богом, или богами, или совестью — кто как это называет. Феликс и Паулина вышли из Морских ворот, чтобы вместе проводить этот день предчувствия весны, но далеко не ушли — ей всё-таки тяжело. Сидят на потертой скамейке, где вырезал чей-то нож два незнакомых имени и сердечко между ними, смотрят, как опускается солнце за платаны и говорят, говорят, не могут наговориться. Говорит больше она, он — слушает. Они беседуют друг с другом. Но и с Ним тоже, потому что Он — среди них.
— Мальчик мой…Нет, ты не мой. Ты мог бы быть моим, Марк Аквилий Корвин Младший… не сердись, мне сладко называть это имя. И ты был бы моим сыном, ты был бы сейчас старше, намного старше нынешних своих лет, потому что мы с твоим отцом родили бы тебя на чудном острове среди голубых волн Адриатики. Потому что мы любили друг друга… но это я не дала себе, не дала нам двоим права на ошибку. Глупая просто была… ну да что уж теперь! Теперь — твоя история.
Мы всё думаем, что нужны Ему какими-то особыми, ломаем себя под чужие образцы, тянемся к каким-то дальним целям. Я вот, смешно сказать, во снах, в неотвязных снах карабкаюсь на какую-то Гору, мечтаю дотянуться. Маски, сплошные маски праведников или грешников, как в театре. А мы Ему нужны — живыми и настоящими, потому что такими Он нас сотворил, такими хочет видеть. А маски — наших рук изделие.
— Как ты думаешь, зачем Он приходил? — не в лад перебивает он ее.
— Ты спроси Константа, это по его части, — отвечает она с усмешкой, — он же нам и говорил много раз. И Павел писал, что ради искупления наших грехов. А я так думаю, по-простому, мой маленький ответ для самой себя, — чтобы нам никогда не было одиноко, даже не пороге смерти. Что бы мы ни принесли Ему в молитве, он ответит нам «да, и со Мной такое было».
Он… ты знаешь, я много думала… и говорила с Ним. Ему с нами — интересно. Интересно и немного непонятно. И чтобы понять, почему мы такие, Он сам прошел нашим путем. И мы, христиане, мы просто первые, кому это открылось. Все, что Он мог — сделал. Стал одним из нас, вкусил унижение, боль, предательство, разлуку и смерть. И мы с тех пор никогда не бываем одиноки. Вот, собственно, и вся суть нашей веры.
— А церковь? — он недоуменно вскинул голову.
— А церковь, империя, театр, словесность, архитектура — это всё наша игра. Важная, нужная игра. Летом дети на песчаном берегу строят города — но ни одному из них не достоять до завтрашнего утра. И мы строим всё это, и у нас это всё рушится, утекает сквозь пальцы… империи, церкви, государства, общины — важное, нужное, нам без этого никуда. И мы иногда приглашаем Его посмотреть, как мы играем… или даже поиграть с нами вместе.
— Так это всё — зря? Лишнее?
— Да что ты! Дети никогда не играют зря. Их городам не устоять, — но то, чему они научились, навсегда останется с ними. Так и мы учимся, а Ему интересно нас учить. И Он по-прежнему не всегда может нас понять, а мы стараемся объяснить. И сами учимся протягивать руку и создавать прекрасное, делиться с другими. Пропустить сквозь себя невечерний, негаснущий свет… Свет Его, а остальное — игра.
— Лучшие из нас — как стекло. Пропускают свет, они отдают его — и так сохраняют своим.
Солнце скрылось за платанами, сразу потянуло холодом, а Феликс вспоминает руки Константа, в которых переливается солнцем блистательный кубок тонкого стекла…
— Хорошо ты говоришь…

Ночь падает на восточные дивные страны, на убежище мятежников в Иудейских горах, на улицы и дома Иераполя и Авкилеи. Ночь, прохладная и чистая, подводящая итог дню седьмому. Дню радости и свободы, дню, когда может человек уподобиться Богу и что-то поправить в Его творении — или в себе самом. А может не уподобиться. Как сумеет, как захочет человек.
Разные и настоящие — они скоро погрузятся в сон. И подходит к концу эта книга. И сон в ней перепутался с явью, как фантазия перепуталась с фактами, история с вымыслом, прошлое с настоящим, а герои — с автором.
Но осталась одна глава: вершина Горы, итог пути, последний шаг.
 
Эксод. Свобода.
— И это всё? — спросил ее Старец… а может быть, уже и не старец… с мягкой улыбкой. Его лицо менялось на глазах, как поверхность моря — и древняя мудрость сменялась мальчишеским задором, юношеской пылкостью, строгостью зрелого мужа и старческим пониманием, и снова горела детская искра в глазах, начиная танец превращений.
— И это — всё? — повторила она, сама не зная, зачем.
— Да, — ответил он, — Паулина-Эйрена-Шуламит, ты свободна.
И не стал уточнять, от чего. Уже и не нужен был этот ответ.
Разгорался рассвет, разливалась по востоку нежная бирюза, стали выплывать из мрака очертания мира, и что было страшным, оказывалось прекрасным. Солнце, еще не взойдя, преображало мир, как печать преображает глину, и расцвечивало его, как красильщик — полотно. Так было написано в одной древней книге о том, кто много страдал, имя ему — Иов.
Вспыхнула вершина соседней горы, а следом ударил в глаза первый луч светила, еще неяркий, так, что можно глядеть ему прямо в глаза.
И вдруг она поняла, что изнурительного полдня уже не будет. Аисты завершили свои кочевья, опустились на траву у прохладной реки. Потоки воды и струи песка промчались по гористой пустыне и смыли следы на разноцветных ступенях. Рыбы первобытных морей уплыли от обернувшихся холмами кораллов. Смуглые люди отпустили своих мертвецов, и глазницы их больше не повернуты к Горе.
И ей больше некуда спешить, нечего больше искать, не в чем оправдываться. Несколько шагов до самой вершины, можно перемахнуть не шагом — пружинистым бегом, не чувствуя ног. Тяжести не было. Не было вины. И не было мрака. И девочки рядом, девчушки-девчонки, к которой она так привыкла, не было рядом. Она приняла, согласилась: это — часть меня, мне без нее никуда.
— Так я пойду? — спросила она у Мальчишки-Старца.
— Беги, Солнышко, — ответил он ласковым и почти забытым голосом. Тем голосом, полным жизни и света, который она боялась узнать, когда он умирал там, у подножия, не дойдя до Горы. Тем голосом, которым говорил с ней светлыми вечерами детства, укладывая спать, когда жизнь была вечной, а смерть еще не входила в их дом. И вот он жив.
— Да, папа, — она небрежно махнула рукой.
Дети не умеют расставаться больше, чем на полчаса. Смерти ведь еще нет, а мир живых их всегда подождет. Взлетела по выщербленным легким ступеням, присела, оттолкнулась как следует от земли — и нырнула в звонкое, оглушительное, прохладное небо первого в мире рассвета. Спорим, она задержит дыхание там, над надутыми ветром облаками, дольше, чем любая из подруг? А мальчишки, если им так нравится, пусть за ними подглядывают, ничуточки не жалко.
Где-то там, на продрогшей земле живых, в городе Аквилее, в этот миг остановилось ее маленькое недолюбившее сердце, но теперь это было уже совсем неважно.

Январь — октябрь 2019 г.