Хаос (ЛП)

— Сегодня ты выглядел потрясающе на сцене, — говорю я с маниакальным безрассудством в голосе, которое, надеюсь, он не слышит. Я смело протягиваю руку и запускаю пальцы в его волосы, дикая энергия гудит в моих венах и угрожает заставить мои пальцы дрожать.
Было бы легко противостоять ему, и ему было бы легко лгать. Я бы выглядела абсолютно сумасшедшей, как еще одна из презренных фанаток, которых он, я уверена, собирал годами. Шон мог отрицать все — каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждое слово… каждую чертову вещь, которую я была достаточно глупа, возведя в нечто значимое. И, честно говоря, я не сомневаюсь, кому поверят остальные ребята. Забытой маленькой девочке из старшей школы? Или их лучшему другу с незапамятных времен?
Ага. Без вариантов.
Так что вместо того, чтобы кричать, плакать и бить Шона коленом в значимое место, я запутываюсь пальцами в его волосах, сверкая ему дерзкой улыбкой, полной дурных намерений. И когда зеленое пламя в его глазах вспыхивает, я могу сказать, что он неверно истолковывает каждый мой жест.
Мои пальцы все еще крутятся, когда его губы опускаются на мои. Он целует меня так же, как и прошлой ночью, и от осознания этого я отстраняюсь, но медленно.
— Можешь себе представить, сколько раз мы бы уже переспали, если бы ты знал о моей влюбленности в тебя в старших классах? — шепчу я, внимательно наблюдая за его реакцией и стараясь не слишком надеяться.
Я даю ему возможность признаться во всем. Все эти месяцы всё, что ему нужно было сделать, это сказать мне правду и всего одно слово. «Прости» — это все, что мне нужно было услышать, чтобы простить его, и я даю ему последний шанс сказать это.
Его пылающий взгляд встречается с моим на расстоянии нескольких сантиметров, и я наблюдаю, как он тускнеет и трезвеет. Теперь, когда я знаю, что искать, я замечаю это — узнавание.
Он снова целует меня, и я замечаю, что это тоже отвлекающий маневр. Надежда в моей груди тускнеет, и я снова отстраняюсь.
— Знаешь, я уже думал об этом. — Он смотрит на меня, а я смотрю на него в ответ, пытаясь увидеть в нем того парня, который был со мной прошлой ночью, а не того, кто лгал мне в лицо четыре с половиной месяца подряд. — О том, каково это, быть с тобой… Держу пари, мы были бы великолепны.
Я отчаянно хочу, чтобы он просто признал это — сказал мне, что я не забыта, сказал, что я стою того, чтобы меня помнить, заставил меня поверить, что всегда помнил обо мне.
— У нас все великолепно сейчас, — говорит Шон, и на этот раз, когда его пальцы путаются в моих волосах, он не отстраняется. То, как он целует меня, заставляет меня притворяться. Я чувствую, что начинаю падать — начинаю забывать, прощать — и единственный способ спасти себя — это укусить. Сильно.
— Черт! — Он отскакивает от меня, прижимая руку ко рту. Он смотрит на меня как на одержимую, и, возможно, так оно и есть, потому что все, что я могу сделать, это тупо смотреть на него. Как будто вижу его впервые, чужими глазами.
— Какого черта это было? — Он вытирает большим пальцем нижнюю губу и смотрит на полоску красной крови, которая осталась на линиях отпечатка его большого пальца.
— Наверное, я увлеклась.
Его темные брови плотно сдвинуты в мою сторону, когда ближайшая занавеска распахивается, и Джоэль избавляет меня от необходимости объясняться дальше.
— Какого черта ты тут орешь?
Рваные джинсы Шона покрываются красными пятнами, когда он проводит по ним большим пальцем.
— Ничего. Я прикусил губу.
Еще одна ложь. Она так легко слетает с его языка, что у меня закипает кровь.
— Ла-а-адно… — Джоэль смотрит туда-сюда между нами — то на Шона, уставившегося на призрак, в которого я превратилась, то на меня, чувствующую на языке вкус его крови. — Чем вы тут занимаетесь, ребята?
— Очевидно, у нас еще одно тайное свидание, — легкомысленно отвечаю я, и Джоэль понятия не имеет, насколько я честна, когда отмахивается от меня.
— Ха-ха. А если серьезно?
— Гадаем, куда подевался Водила, — отвечает за меня Шон, но я уже ухожу от его лживого языка в заднюю часть автобуса.
 
В ванной комнате моя спина скользит вниз по закрытой двери, пока задница не падает на пол, и земля перестает уходить у меня из-под ног.
Жалкая.
Доступная.
Шон бросил меня, после того как использовал шесть лет назад, а теперь? Наше последнее шоу состоится завтра вечером. Еще один день в туре… и что потом? Мы когда-нибудь всем расскажем? Он сказал, что расскажем, но никогда не говорил, когда именно, а даже если бы и сказал, это не имело бы значения.
Потому что Шон много чего наговорил. И все, что он не сказал, было так же значимо.
— Знаешь, я была влюблена в тебя в школе.
— Неужели? — спросил он.
Это была одна из тысячи лжи, оставшихся невысказанными. Одна из тысячи, и я влюблялась в каждую из них.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Просыпаться на следующее утро после того, как с моих глаз сдернули вуаль — это дежавю, но не то дежавю, напоминающее мне о вчерашнем пробуждении в новом городе, или позавчерашнем, или за день до этого. Это дежавю, которое переносит меня в лето после моего первого года в старшей школе, в другое утро после него. Тогда я рыдала в подушку. Теперь же скорее выколю себе глаза.
Откатываюсь от металлической стенки автобуса и смотрю сквозь бледные лучи солнца, отделяющие меня от Шона. Он повернут ко мне лицом, как будто наблюдает за тем, как я сплю, и его лицо выглядит умиротворенным. Красивым. Обманчивым. Его черные волосы спутались на подушке, на подбородке тень щетины, а темные ресницы рассыпались веером по щекам. Прошлой ночью было почти невозможно заснуть с ним прямо через проход, пока автобус перевозил нас в новый город. Часть меня хотела переползти через невыносимое пространство, разделяющее нас, и целовать его, пока не забуду обо всем, что он говорил, и обо всем, чего он не сказал.
Но еще больше мне хотелось ударить его по лицу, а потом задушить подушкой.
Я заснула злой, проснулась злой и, натянув свежую одежду, выхожу из автобуса все ещё злой. Водила несколько часов назад припарковался на новой стоянке, и с солнцем, заглядывающим в окна, я знаю, что Шон скоро проснется. Он будет ждать, что я встречу его на кухне до того, как все остальные проснутся, как я делала каждое утро слишком много раз, и, может быть, захочет закончить то, что мы начали на крыше отеля Вэна. Или, возможно, захочет спросить меня, почему прошлой ночью я превратилась в зомби, впившись в его лицо, но в любом случае, надеюсь, он будет чувствовать себя таким же потерянным, как и я, когда поймет, что я давно ушла.
Квартал за кварталом, переход за переходом, преодолеваю в своих армейских ботинках расстояние, в котором я так отчаянно нуждаюсь. Город гудит от людей, направляющихся на свою повседневную работу, одетых в костюмы и официальную одежду, резко контрастируя с моими рваными джинсами, футболкой с группой и черно-фиолетовыми волосами. Я даже не знаю, куда иду — главное, подальше от Шона. Потому что рядом с ним я не могу думать. Кончится тем, что я либо поцелую его, либо откушу ему гребаную губу, или и то, и другое.
Когда мой телефон жужжит, и на экране появляется лицо Шона, я не замедляю шаг. Не останавливаюсь. Вместо этого бросаю несколько отборных проклятий в его лицо, прежде чем заставить его исчезнуть. Открываю контакты в телефоне. Мой большой палец зависает над одним из них и в конце концов я делаю звонок.
— Привет, — отвечает Кэл, звук его голоса снимает невидимую тяжесть с моей груди.
Делаю глубокий вдох и произношу три слова, которые он, наверное, до смерти хотел услышать.
— Ты был прав. — Мой голос тверд и достаточно громок, чтобы сделать признание реальным даже для моих собственных ушей.
— Конечно, я был прав, — соглашается Кэл. — О чем мы говорим?
— Шон-засранец.
— Ла-а-адно…