Мой белый

Вены застыли в моих руках.
Через неделю я знала все: что зовут его Леня (ужасно банальное имя для такого, как он), что он поет в музыкальной группе «Лосось и авокадо», что по понедельникам и четвергам у них репетиции, что ему 22 и по образованию он биоинженер, а по призванию артист, что осенью будет поступать во ВГИК на второе высшее, что у него 41-й размер ноги (я изучила его зимние ботинки в учительской раздевалке), что у него есть кот по имени Флинт, что у него на груди есть татуировка – бумажный кораблик, что его телефонный номер можно найти в школьной группе ВКонтакте, там, где указаны номера тех, с кем можно связаться для участия в новогоднем концерте.
Мама говорила: скажи.
И я решила пойти самым легким путем из возможных: спеть ему песню. То есть сказать все, не сказав ничего.
Я записала его номер, нашла во всех мессенджерах, открывала их по сто раз на дню, чтобы проверить, когда он был онлайн. Он всегда был онлайн несколько секунд назад, и я могла написать ему, отправить смайлик, голосовое сообщение или видео, но меня хватало только на тихие походы следом по извилистым коридорам школы.
Я не спрашивала, Леня не отвечал.
Я скачала сотню его фотографий из всех открытых альбомов, сидела вечером над тетрадкой, клетки которой становились выпуклыми и расплывались под каплями слез, с телефоном в руках и листала, листала, листала эти фотографии, пока мама не отнимала телефон. Пока Вера не выключала свет.
Я столько раз хотела поговорить с ними, спросить их, как быть, – но ни одна из них не казалась мне здесь экспертом. Как можно спросить о любви кого-то, кто сам не смог удержать и спасти любовь? Эти неудачницы, эти одиночки, эти несчастные. Как я жалела их и как на них злилась.
Только однажды мама спросила меня, отчего я плачу. И я сказала ей:
– Вряд ли ты что-нибудь в этом понимаешь.
– Неужели? – мама посмотрела на меня так, что стекла в ее поддельных очках без диоптрий задрожали. – Плачешь из-за логарифмов?

В школе я отпрашивалась с урока, пробиралась в раздевалку и обнимала его вязаный свитер. Этот запах – как бы вам рассказать о нем – сандал и лаванда, свобода и ветер, резкий шаг и дерзость, сигаретный дым и упрямая кожа, предчувствие близкой грозы. Я не знала, что это было – туалетная вода, мыло или кондиционер для белья, но это помогало мне, как хищнику, напасть на след и вызывало ломоту в пальцах.

В понедельник после третьего урока я написала в комментариях к посту про школьный новогодний концерт, что хочу участвовать. Что буду петь песню и хотела бы, чтобы он подыграл. Он и «Лосось и авокадо», разумеется. В понедельник после пятого урока я получила уведомление. Он написал: «Оке, приходи в четверг на репу».
Мама говорила – скажи, но не предупреждала, что мне ответят.
Я стояла на входе в столовку и чувствовала, как все вены в моих руках заискрили и стали горячими, как пюре. И такими же мягкими. Я села на лавочку, потому что ноги дрожали, и сделала скрин этого сообщения, проверила, точно ли он сохранился, перечитала его, а потом перечитала снова. Если бы меня разбудили ночью, я могла бы продекламировать этот ответ и записать его с закрытыми глазами невидимыми чернилами.
Он мне ответил, и это начало всего.
 
Глава 8 
 Мы
К первой репетиции я готовилась, будто к свадьбе. Вера согласилась поехать со мной в магазин и купила два новых платья. Одно было одновременно праздничное и спокойное, сдержанно блестело и лежало на мне, как чешуя серебряной рыбы. Второе – серое, платье-мешок без особых примет. Я хотела, чтобы Леня сразу меня запомнил, какая я модная, какая стильная. Вера сказала, что классно было бы надеть с этим красные колготки, как часто делала моя мать, но я заверила ее, что мода на безумие давно утихла.
– Мода на безумие никогда не утихнет, деточка, – сказала Вера. – По крайней мере, я только вчера видела такое смелое явление в жизни.
– Где же? – я ковыряла носком «Мартинса» плитку торгового центра, нетерпеливо ожидая лифта, чтобы спуститься на паркинг.
– Да в одном баре.
– В баре?
– Ну да, ходила, знаешь ли, на свидание.
Я оторвалась от плитки.
– Ты ходишь на свидания?
– А я похожа на совсем древнюю старуху, да?
– Нет, но… Просто неожиданно как-то.
– Честно говоря, я сама не ожидала. Но я же установила тиндер, а там…
– Нееет, Вера, ты что, знакомишься по интернету?
– А где ты мне прикажешь знакомиться? С пациентками на гинекологическом кресле?
– О боже.
– В общем, если тебе интересно, я познакомилась с одной девушкой, у нее были красные колготки и зеленое платье, и я даже, вероятно, увижусь с ней еще раз.
– Вероятно?
– В субботу, если быть точной.
– А сколько ей лет?
– Нормально.
– Вера…
– Ну, она старше тебя.
– Это обнадеживает, но…
– Не веди себя как полиция нравов, мы уже взрослые люди. Ты взрослая? Я могу обсуждать с тобой серьезные вещи?
– Я до фига взрослая, но не заставляй меня залезать в твой телефон, когда ты уйдешь в душ…
– В таком случае я возьму телефон с собой.
– То есть ей что, 18?
– О.
– О?
– Как бы там ни было, 18 – это совершеннолетие.
– Да, но это как бы… Моему парню почти 23.
– Твоему парню?
– Ну, не парню…
– Не парню?
– Короче, я хотела бы, чтобы он был моим парнем, но пока он еще об этом не знает.
– Хочешь получить совет?
– От женщины, которая встречается с юными красными колготками из тиндера? Нет уж, спасибо.
– Я не встречаюсь, я сказала, что встречусь с ней в субботу.
– Точно, а не вероятно.
– И тем не менее я хотела бы дать тебе совет.
– Кто ж тебя остановит.
– Никогда не говори «мой парень», потому что, когда вдруг выяснится, что он не твой, будет чуть больнее, чем было бы, если бы ты так не говорила.
– Чего?
– Словом, просто не говори «гоп».
– Спасибо за поддержку, мать!
– На самом деле я верю, что у тебя все получится.
– Звучит не очень.
– Я тебе очень этого желаю, правда. Но в жизни бывает…
– Заткнись, я тебя умоляю. Я устала слушать о том, как вы были счастливы, а потом оказалось, что все не так.
– Ну, у тебя-то так не будет.
– У меня не будет.