Мечтавший о солнце. Письма 1883–1890 годов
635. Br. 1990: 638, CL: 507. Тео Ван Гогу. Арль, суббота, 1 июля 1888, или около этой даты
Дорогой Тео,
большое спасибо за письмо, за купюру в 50 фр. и за посылку с красками и холстами от Тассе, которая только что пришла. Он приложил счет на 50,85 фр., что позволило мне проверить его цены и сравнить их с ценами Эдуара. Он берет намного меньше Эдуара и, сверх того, дает скидку в 20 %, так что на него не приходится жаловаться. Его холст стоит 4,50, и я, вероятно, смогу узнать цену за штуку из первых рук.
В твоем письме есть важная новость: Гоген согласился на предложение. Лучше бы, конечно, ему ехать прямо сюда, а не выпутываться там из неприятностей; если он сперва приедет в Париж, то может ввязаться в новые. Возможно, он сумеет продать привезенные с собой картины, что будет большой удачей. Мой ответ прилагается. Хочу сказать лишь одно: я воодушевлен идеей писать картины не только на юге, но также и на севере, ибо чувствую себя лучше, чем полгода назад, если говорить о здоровье. И если надежнее будет отправиться в Бретань, где жизнь в пансионе стоит так дешево, то с точки зрения расходов я решительно готов вернуться на север. Но и для него будет хорошо приехать на юг, особенно потому, что через четыре месяца на севере уже наступит зима. Я определенно считаю, что два человека, занятые одной и той же работой, должны, если обстоятельства не позволяют тратить много, уметь прожить у себя дома на хлебе, вине и всем том, что они смогут к этому присовокупить. Трудно питаться дома одному. Рестораны здесь дороги, потому что все едят у себя.
Конечно, ни Рикар, ни Леонардо да Винчи не становятся менее прекрасными оттого, что их творений так мало; в то же время картины Монтичелли, Домье, Коро, Добиньи и Милле не делаются уродливыми оттого, что зачастую писались очень быстро и их сравнительно много. Если говорить о пейзажах, я начинаю думать, что некоторые, написанные как никогда быстро, принадлежат к моим лучшим работам.
Скажем тот, рисунок с которого я посылал тебе – жатва и стога: да, мне пришлось заново пройтись по ВСЕМУ, чтобы немного привести в порядок фактуру, согласовать мазки, но вся главная работа была проделана за один долгий сеанс, и, возвратившись к этому, я сохраню все, что можно.
Но после такого сеанса мозги, уверяю тебя, устают настолько, что, если повторять это часто – как было с жатвой, – я становлюсь совершенно рассеянным и неспособным делать многие простые вещи. В такие моменты перспектива жить с кем-нибудь кажется мне привлекательной. Я очень, очень часто думаю об этом превосходном художнике, Монтичелли, – о котором говорили, что он много пьет и потерял рассудок, – после умственной работы по уравновешиванию шести основных цветов: красного, синего, желтого, оранжевого, лилового, зеленого.
Работа и сухие вычисления, во время которых разум напрягается до предела, словно актер на сцене, играющий трудную роль: необходимо думать сразу о тысяче вещей на протяжении всего лишь получаса.
А затем, единственное, что приносит облегчение и отвлекает – в моем случае, как и в других, – это оглушить себя, крепко выпив или вдоволь накурившись.
Да, это не слишком добродетельно, но вернемся к Монтичелли.
Хотел бы я видеть пьяницу перед холстом или на подмостках! Разумеется, все эти злобные иезуитские россказни ла Рокет о Монтичелли – грубая ложь.
Монтичелли – рациональный колорист, способный на самые разветвленные и дробные вычисления относительно гаммы тонов, которые он уравновешивал: конечно, такая работа надорвала его мозг, как это случилось с Делакруа и Рихардом Вагнером.
Но если он и пил, то лишь потому, что – как и Йонгкинд – был физически крепче Делакруа и физически страдал больше его (Делакруа был богаче); и – лично я склонен в это верить – если бы они не поступали так, взбунтовавшиеся нервы сыграли бы с ними много шуток. То же самое, слово в слово, говорят Жюль и Эдмон де Гонкуры: «Мы брали крепчайший табак, чтобы оглушить себя» внутри творческого пекла.
Поэтому не думай, что я стал бы искусственно вызывать лихорадочное состояние, но тебе следует знать, что я вовсю занимаюсь сложными расчетами, следствием которых становятся полотна, написанные быстро одно за другим, но просчитанные задолго до того. И когда тебе скажут, что это сделано слишком поспешно, ты сможешь ответить, что они смотрели слишком поспешно. Впрочем, сейчас я вновь прохожусь по всем картинам перед отправкой тебе.
Но во время сбора урожая моя работа была так же нелегка, как труд крестьян. Я вовсе не жалуюсь: именно в такие моменты я чувствую себя, живущего жизнью художника, пусть и не подлинной, настолько же счастливым, насколько мог бы им стать в идеальной, подлинной жизни.
Если все пойдет на лад и Гоген решит присоединиться к нам, можно было бы придать затее более серьезный оттенок, предложив ему сообща продавать наши работы, мои и его, и затем делить прибыль или убыток. Но этого не случится, или же это случится само собой, в зависимости от того, найдет ли он мою живопись хорошей или скверной, и от того, будем ли мы делать что-то вместе. Сейчас нужно написать Расселлу, и я потороплю наш с ним обмен. Следует упорно работать, чтобы продать что-нибудь мое и частично покрыть расходы, но наберемся отваги – хотя поддерживать существование художников нелегко, у нас есть огонь, заключенный в наших костях [23]. Жму руку и вскоре напишу тебе. Отправляюсь на два-три дня в Камарг, чтобы заняться там рисунками.
Всегда твойВинсентХорошо, что ты переубеждаешь сестер.
Будь терпелив с Мурье: возможно, он переживает кризис.
Я напишу Мурье на днях, ты прочтешь письмо, ты увидишь, как я разговариваю с ним. Я могу видеть рисунок отсюда!!! Голова на манер Делароша.
638. Br. 1990: 642, CL: 506. Тео Ван Гогу. Арль, понедельник, 9 июля, или вторник, 10 июля 1888
Дорогой Тео,
я возвращаюсь, проведя один день в Монмажуре вместе с моим другом, младшим лейтенантом. Мы вдвоем исследовали старый сад и стянули оттуда превосходные фиги. Будь сад чуть побольше, он напоминал бы Параду у Золя: высокие тростники, виноград, плющ, фиговые деревья, оливы, гранатовые деревья с мясистыми ярко-оранжевыми цветками, вековые кипарисы, ясени, ивы, горные дубы, полуразрушенные лестницы, обвалившиеся стрельчатые окна, белые каменные глыбы, покрытые лишайником, и упавшие части стены, разбросанные там и сям посреди зелени. Я сделал большой рисунок, но сада на нем нет. Итак, всего у меня три рисунка; когда будет полдюжины, я пришлю их.
Вчера я заезжал в Фонвьей, где хотел навестить Боша и Макнайта, но эти господа отбыли в небольшое восьмидневное путешествие по Швейцарии.
Думаю, от жары мне становится лучше, как и всегда, несмотря на комаров и мух.
Цикады не такие, как у нас, они напоминают тех, что изображены в японских альбомах. [Здесь помещен рисунок с ил. на с. 290]. И еще – рои шпанских мушек, золотых и зеленых, над оливами. Цикады (по-моему, они называются cicada) поют чуть ли не громче лягушек.