По волчьим законам 2. Искупление
Волосы я перестала подстригать, и сильно отросшие, и местами выгоревшие на солнце они делали мое лицо мягче. Пара-тройка лишних килограммов, которые я тщетно пыталась согнать при помощи утреннего пилатеса, придавали телу неожиданно элегантную женственность, и я даже всерьез подумывала перестать с ними воевать, хотя бы потому, что ради кормления сына мне приходилось питаться отнюдь не диетически. Ну, а даже если бы они меня портили, кому было до этого дело?
Да, я была молода и хороша собой, у меня были деньги, новое имя и новая жизнь, но однажды, невольно рискнув влюбиться в киллера, я сбежала от него, и теперь, разрываясь между страхом того, что он найдет меня, и жгущим желанием, чтобы это все же произошло, я понимала, что даже гипотетическое присутствие в моей с сыном жизни кого-то, кроме Алеши, могло оказаться опасным.
Слишком много секретов, слишком много ошибок, слишком много крови и слишком много оглядок было у меня за спиной, чтобы позволить себе близость с кем-то. И даже в те минуты по ночам, когда я желала видеть и чувствовать рядом с собой отца своего ребенка, где-то внутри меня присутствовал также и страх того, что могло прийти вместе с ним.
Снова боль. Снова кровь. Снова пули в перерывах между словами любви и обещаниями, которые могли и не исполниться.
Такие, как Гриша, сидели глубоко в криминале и буквально дышали им, и хотя я верила, что он мог измениться ради меня, ради сына, о котором не знал, но все же не могла позволить своему желанию быть найденной взять верх и поставить под малейший риск благополучие Никиты. Поэтому я и обкатала с Алешей почти всю страну, не задерживаясь дольше недели на одном месте, чтобы никто не мог прийти за мной, и позволила себе осесть только, когда Никита уже родился. И то, не проходило и дня, чтобы я не думала о том, что чуть, что и нам придется снова сорваться в путь на поиски нового места.
Да, я получила, выстрадала даже, шанс на новую жизнь, надежду на искупление и даже возможность это сделать, но даже у этого была своя цена, и мне, как матери, необходимо было сделать все мыслимое и немыслимое, чтобы ее не платил мой ребенок.
Путано как-то получилось, да? Ну, что ж… Наверное, даже спустя год после всего случившегося, я так и не разобралась до конца ни в себе, ни вообще в чем бы то ни было.
Может, так даже было и лучше. Прошлое было прошлым, и в нем уже было ничего не изменить. Ну, а что касалось непроизвольных мыслей и желаний, то они были для ночи, а пока светило жаркое южное солнце, я полностью отдавалась самым обычным домашним хлопотам молодой мамы, не теряя наивной надежды выделить немного времени, чтобы сделать маникюр и педикюр.
До трех часов мы с Алешей в сверхтихом режиме успели немного прибраться, а после положенного Никите приема молока часик провести на большом заднем дворе коттеджа, где Алеша, пользуясь тем, что малыш отказывался спать, продолжил сооружать, как я подозревала… Честно говоря, я даже не подозревала, а просто понятия не имела, чем в будущем это грандиозное нагромождение деревянных брусьев должно было быть.
– Это качели, да? – в очередной раз предприняла я попытку разговорить моего молчаливого друга.
Алеша как всегда улыбнулся в бороду и пожал широкими плечами. Подлый, лысый волчара даже и не собирался посвящать меня в свой замысел.
– Игровой домик? – не сдавалась я, покачиваясь в тени раскидистого граба на кресле-качалке. – Конура?
Алеша посмотрел на меня с укором и, покачав головой, занес топор над одним из брусьев. Звук удара вызвал у Никиты дикий восторг, и он энергично задергал ручками и ножками, силясь повернуться и посмотреть, что же такого интересного, а главное, явно опасного, там происходило.
"Весь в отца!" – скользнуло у меня, и я грустно улыбнулась, позволив ненадолго увлечь себя мыслями о нем.
Запах древесины, нагретой на солнце, быстро распространился по заднему двору, и Никита, наконец, исполнив последний маневр, сонно причмокнул и закрыл глазки.
Алеша приостановил свою работу и провел нас взглядом, пока мы не скрылись в коттедже. Я уложила сына в кроватку и за рекордные пять минут приняла душ и переоделась в чистое, выглаженное Алешей на досуге, персиковое платье в крупный белый горох.
Легкое и достаточно свободного кроя, не стеснявшего движений, оно было приятным к телу, и красиво подчеркивало загар, но, к сожалению, было последним из арсенала чистой одежды, и мне пришлось оставить сына спать одного и спуститься вниз.
Место для стирки в коттедже было отделено от ванной и, глядя на завалы грязной одежды, мне стало понятно, с какой целью это было сделано: глаза не видят – душа не болит, и можно дальше пребывать в уверенности, что рука, потянувшаяся в шкаф что-то, да и вытянет оттуда не сильно вонючее.
Радио-няня передавало тишину из детской, и я спокойно запустила первую часть стирки, и прошла на кухню. К холодильнику магнитом был прикреплен список необходимых покупок, который изо дня в день практически не менялся, по крайней мере, в плане продуктов.
Однако кроме них были и другие вещи, которые необходимо было подкупить. Например, туалетную бумагу, подгузники, присыпку, зубную пасту, да и стирального порошка осталось не так уж и много.
– Алеша, вечером надо еще раз в супермаркет заскочить, – сказала я, зная, что он меня услышит.
Это я была глуховатой полукровкой, а Алеша, чистокровный волк, обладал острым слухом, которому не помехой были даже звуки топора.
– Что же я забыла? – пробормотала я, исследуя двухкамерный холодильник, в котором явно чего-то не хватало. – Что же, что же… Черт, мороженое! – вспомнила я, опустив взгляд на морозильную камеру.
В детстве я очень любила фисташковое мороженое, и оно же было моим единственным помощником в борьбе с токсикозом, мучившим меня половину беременности.
В дороге бывало, что Алеша с ног сбивался в его поисках, пока я бесконечно брала штурмом туалеты. В общем, токсикоз давно прошел, гормоны тоже более менее улеглись, а вот страсть к мороженому прочно закрепилась, не оставив даже Алешу равнодушным, разве что он предпочитал фруктовое в шоколаде.
До окончания стирки я успела уничтожить упаковку творога, опустошить на половину большую бутылку сливок и испробовать раннюю южную клубнику, которую Алеша принес еще утром с рынка вместе с рыбой, которую почистив и разделав, замариновал, чтобы приготовить уже на ужин.
Я невольно сглотнула слюну, засунув подальше мысль о диете, стабильно всплывавшую после набега на холодильник. Как же вкусно получалась рыба! Мне даже неловко было, что все достоинства Алеши доставались мне одной. Ему бы свою жизнь устраивать, а он со мной нянчился и с Никитой, как с родным.
Один раз после родов я на свою голову подняла тему его будущего, отделенного от моего, и была удостоена самого красноречивого молчания, которое вообще можно было представить.
Даже не знаю, чем мы с Никитой это заслужили, но для Алеши мы стали настолько неотъемлемыми от него, что я порой задумывалась над тем, что если так и дальше пойдет, то мой сын вполне справедливо будет называть его папой.