И горы смотрят сверху

Стояла теплая погода, но тучи сгущались, поэтому дождь был неминуем.
– Ну что ж, приступим?
Лесник заслал пса на озеро. Тот с веселым лаем прыгнул в воду, задиристо ощерив пасть, отчего перепуганные утки нестройными рядами взмыли в воздух. Раздались выстрелы, потом звук упавшей туши. Пес с урчанием притащил первую добычу. Ей оказалась молодая утка, почти подросток, явно не рассчитавшая своих сил в противостоянии с оружием.
– Для начала сойдет, – поморщился ссыльный вождь.
Погода портилась. Накрапывал дождик. Трофеями охотников оказались всего десять тушек. Этого было мало.
– Помните, молодой человек, я рассказывал вам, что никогда не лгу о своей охоте?
– Помню.
– Так вот, в лучшие времена я заваливал одним выстрелом лося, а уток и гусей – не счесть. Сегодня что-то не идет. Погода дурная. Кстати, у вас в лесу водятся лоси?
– Не знаю, Лев Давыдович. Может, пойдем? Сейчас дождь хлынет.
– Ни в коем случае. Я наконец-то вырвался на природу, ночевать будем здесь, под открытым небом. Располагайтесь, молодой человек. Будем обращаться в варваров.
Никакие уговоры Истратова и лесника не помогли. Троцкий выразил упрямое желание спать на земле. Истратову ничего не оставалось, как отослать лесника отдыхать в тепле и безопасности в домике, а сами охотники улеглись на сырую после дождя землю. Из сумки Лев Давыдович достал кусок баранины и развел костер с удивительным умением, которого от него никак нельзя было ожидать. Над котелком, заранее припасенным, он повесил веревку, на нее – промокшую рубаху. Словом, он расположился, как бывалый охотник, и Истратову оставалось лишь подчиниться его уверенным движениям. Пахло потом, землей и хвоей.
Они провели в лесу неделю. Купались в озере, спали на открытом воздухе, ели пойманную дичь, пили кумыс, гуляли, разговаривали… Прежняя презрительность великого революционера ушла, он стал прост в общении и даже мил. И несмотря на суровые обвинения, которые бросал он в адрес своих обидчиков, Истратов проникся к нему прямо-таки сыновней любовью.
– Лев Давыдович, позвольте вам задать вопрос, – неуверенно сказал Истратов, рассеянно ковыряясь в земле. После дождя комья грязи приобретали причудливые, замысловатые формы: крендели, завитушки и даже целые узоры.
– Задавайте.
– А как вы потеряли власть?
– Странный вопрос! Будто власть – это кошелек, который можно обронить, не заметив. Впрочем, мне его задают часто. Я никогда не был частью партийной верхушки. В смысле, той ее частью, которая участвует в общественной жизни. Мне чужды были походы друг к другу в гости, совместные посещения балета, выпивки и посиделки. Я не подходил к образу жизни остального партийного руководства, и за это меня побаивались и не любили. Даже не стремились привлечь к совместной деятельности, поэтому я не участвовал ни в сплетнях, ни в слухах, ни в интригах. Если угодно, назовите это началом потери власти.
– Но почему вы не хотели быть вместе со всеми?
– Я? С этим отребьем? Да о чем вы говорите, молодой человек! Да, меня считали заносчивым. Что ж, я и был таким. Потому что мы с товарищем Лениным творили историю, а эти, кроме как сотворить бесчинство, ничего делать не в состоянии!
– Но ведь вы могли сплотить вокруг себя партийную верхушку, и тогда, может быть, все пошло бы по-другому…
– Я понимаю, что вы имеете в виду. И в отличие от вас привык называть вещи своими именами. То, что Сталин сейчас играет первую роль – не его заслуга, а, скорее, наше поражение. Мы находимся в своего рода переходном периоде политического сознания. Прошлое осталось позади, а будущее все никак не наступит. Вот в такие моменты и выходят на первый план такие сталины – узколобые, примитивные, агрессивные. Помяните мое слово, товарищ Истратов, то-то еще будет. Нас ждут великие потрясения, и вы, – он ткнул пальцем в пиджак Истратова, – еще в них поучаствуете. А меня увольте.
Спустя несколько месяцев Троцкий будет выслан из страны. А товарищ Истратов начнет проводить работу по разоблачению и разгрому троцкистско-бухаринских, национал-фашистских бандитов, подлейших агентов японо-германского фашизма.
    
Глава двадцать первая
Вечером, когда тетя Лиля заснула, я достала бумаги, которые отдала мне мама. Там были фотографии и письма. Я аккуратно разложила эти сокровища и принялась читать.
Оказывается, моего отца звали Эдуард. Фамилии я нигде не нашла. Он писал моей матери полные нежности письма, в которых описывал свои чувства к ней и те места, которые мечтает поцеловать, понюхать, пощупать, припасть, приткнуться и тому подобное. Мне даже стало стыдно от этих подробностей. Потом он сообщал, что скучает, жить без нее не может и мечтает увидеть. Честно говоря, от таких пылких речей я бы тоже двинулась умом. В следующих письмах он деловито и сухо объяснял, что просто завален работой, на личную жизнь времени не хватает катастрофически, и он выражает осторожную надежду когда-нибудь встретиться. Вот сволочь! Тут я была совершенно солидарна с мамой.
Согласно датам этого эпистолярного романа охлаждение чувств произошло ровнехонько в год моего рождения. Гнида! Он просто струсил и подло сбежал, скотина!
Какая банальная история! Он – женатый говнюк, а она – немолодая одинокая женщина, которая понимала, что это ее последний шанс, и вскочила в уходящий поезд – то есть родила меня. Даже стало немного обидно. В истории моего появления на свет не было ничего романтичного. Обычный пошлый роман.
Я отложила в сторону письма и принялась изучать фотографии. Да, таким я его и запомнила в тот единственный раз, когда видела на кухне нашей квартиры: высокий, холеный, хорошо одетый и прекрасно пахнущий мужчина. Здесь, на фотографии, он еще достаточно молод. Не больше сорока, я думаю. Наверное, я бы на месте мамы тоже не устояла.
Я еще немного полистала письма, покрутила в руках фотографии. Ну, и чего я добилась? Мама была права: нечего было лезть в прошлое, копать там, где не следовало. Ну вот, передо мной физиономия этого гада, и что, мне стало легче? Я почувствовала себя не такой одинокой? Как будто вокруг собралась целая толпа мечтающих расцеловать меня родственников. Дура! Влезла куда не следовало, да еще и с мамой рассорилась. Дура и скотина. Вся в папочку.
 
* * *
– …Слушается дело по обвинению в контрреволюционной деятельности, саботаже и вредительстве. Товарищи, гигантский социально-исторический сдвиг, который представляет собою пролетарская революция в СССР, насытил сгущенным политическим содержанием и те процессы, которые проходят перед пролетарским судом, в особенности перед высшими судебными органами, в переживаемый нами период. Ибо эти судебные процессы дают возможность видеть, как мало-помалу логика борьбы обнажает классовое существо, и видеть это более осязательно, ибо более длительный период деятельности наших врагов проходит теперь перед нами.
В это время перед зданием суда был организован митинг советской молодежи, активно протестовавшей против засилья вредителей и требовавших немедленной и суровой расправы с подлыми врагами народа.