И горы смотрят сверху

Рядом с маленьким холмиком, засаженным душистыми розами, стояла низенькая скамеечка. Я села, принялась молиться. Тех молитв, которым учили в детстве, уже не помнила, да и не нужны они были мне. Я молилась сама, своими словами, теми, что исходили из сердца и не были общими для всех.
Вспомнилось, как однажды в детстве я наблюдала за церковным торжеством. Верующие страстно взывали к Богу и осеняли себя троеперстными крестами. Подсмотрев эту придумку, я тоже истово принялась креститься. За этим занятием застал меня отец и даже побагровел от возмущения. «Айдишке ун давейн ви агойше!» [63] – сказал он чрезвычайно строго. С тех пор я никогда не крестилась. Но и еврейские молитвы тоже забыла. У меня был свой разговор с Богом.
Неожиданно в глубине кладбища, где-то в зарослях сирени, послышался детский крик – пронзительный, звонкий… Я встала, пригляделась. Возле одной из могилок сидела древняя старуха с младенцем на руках. К тому моменту, когда я подошла ближе, крик перешел в жалобное хныканье. Видно было, что ребенок голоден.
– Ваш? – я спросила.
– Да откуда ж мой, – отвечала старуха, – подкидыш. Я тут к сыночку пришла, проведать, на могилку. Вижу – лежит. Маленький такой, несчастный. Ну, я и подняла. Не твой ли, дочка?
– Нет, не мой. А что делать с ним будете?
– Да что ж с ним сделаешь… К себе не возьму. Наверное, в госпиталь отнесу. Пусть там разбираются.
Я взглянула на малыша. Он был чернявый и лопоухий. Глазки, красные от слез и напряжения, щечки, впавшие от голода, ручки, сжатые в кулачки… Я взяла его. От него пахло свежестью и чем-то неуловимо детским.
– Отдайте мне.
– Тебе? А ты что же, себе его оставишь?
– Оставлю.
Старуха надолго задумалась. Губы ее шевелились, видно, мысли в голове вертелись.
– А ты его в цирк не сдашь?
– В цирк? – удивилась я. – Почему в цирк?
Старуха поманила ее пальцем. Она наклонилась, подставила ухо ко рту бабки.
– У него писюлька чудная, обрезанная! Калечный он, бедняжка.
– Не сдам, – пообещала я.
 
 «Вот и все. Теперь ты все знаешь. Будь счастлива. Не загуби свою жизнь! Помни: всегда иди наверх, стремись к вершине, покоряй ее. А взобравшись на вершину – посмотри вниз, и ты увидишь огромный мир, прекрасный и ужасный одновременно. Горы всегда смотрят сверху, даже если ты думаешь, что они уже давно выжили из ума и ничего не соображают. И еще: вспоминай обо мне иногда. Прощай, сиделка!»
 
Мне почудилось, как она хитро подмигнула и улыбнулась, обнажив красивые парадные зубы. И пропела насмешливо: «Шла китайка с длинным носом, подошла ко мне с вопросом…». Вместе с письмом я обнаружила в папке старую потертую колоду карт и фотографии молодой Лилии. Она была такой, как я себе и представляла: прекрасное тонкое лицо, длинные волнистые волосы, точеная фигура. Ей восемнадцать. Она еще не знает, что ожидает ее впереди. Она еще не подозревает, что судьба, уготованная ей, будет жестокой и несправедливой. Что ее ждут унижения, лишения и одинокая старость. Что ее красота станет ее проклятием… Здесь же были фотографии Истратова – в военной форме, в тщательно начищенных сапогах. И повсюду – горы. Великие, прекрасные, вечные горы, которые, как мудрые старцы, спокойно и равнодушно глядят на бесчинства, творимые людьми.
 
– Рома, я хотела тебе сказать кое-что…
– Что?
Я хотела открыть ему правду, которую она утаивала все эти годы, – и вдруг засомневалась. А зачем? Имею ли я на это право? Ради чего рушить мир, в котором он прожил всю свою жизнь? Нет, решила я. Я не буду этого делать.
– Я просто хотела сказать, как сильно я тебя люблю.
    
Благодарности
У моего дедушки Абрама Ландсмана была скрипка. Старенькая, потертая, с облезшим слоем лака. Он изредка доставал ее из футляра, бережно протирал тряпочкой, канифолил смычок. Играл он откровенно слабо, а негнущиеся пальцы и отсутствие техники никак не способствовали мастерству. Но скрипку он любил страстно, а позже выучился бренчать на мандолине и гитаре. Он хотел быть музыкантом, но ярлык «сын врага народа» навсегда припечатал его к категории «неблагонадежных» и поставил крест на любой карьере. И все же он мечтал о творчестве, а уже перед самой смертью решил написать книгу – о своем детстве, о родителях, о городе, в котором рос. Книга эта – немного наивная, написанная незамысловато – до сих пор хранится у меня на полке. Я открываю ее и погружаюсь в тот мир, который давно исчез. Однажды я поняла, что должна воссоздать его. Воскресить людей, которых я никогда не знала. Как они жили? О чем мечтали? Из-за чего страдали? Так появилась эта книга. В ней многое выдумано, но многое правда. В ней реальные персонажи соседствуют с воображаемыми, а исторические события – с беллетристикой. Но я старалась создать роман, который будет интересен всем.
Я благодарю Еву Левит, которая объяснила мне устройство традиционного еврейского быта, Рину Ромас, которая консультировала по поводу фраз и выражений на идиш, Амину Конурбаеву за помощь в написании фрагментов, связанных с жизнью казахов в аулах. Спасибо тем, кто меня поддерживал на протяжении всего многострадального пути, – моих родителей, мужа и детей. И, конечно, особенная благодарность тем давно ушедшим людям, которых я никогда не знала, но без которых меня бы не было.