Рыжая на откуп

Ноа скалится кривыми зубами, наклоняется к столу и шумно втягивает дорожку из белого порошка.
— Образина рыжая. Еще и Колдуна на меня натравила.
— Если ты извинишься передо мной, то я тебя прощу.
— У нас по всепрощению Ноа Милосердный, — Висельник глядит меня исподлобья и трет нос. — А ты у нас любвеобильная сука. И я не прочь…
Мужчина кидает беглый взгляд на мрачного Агатеса и замолкает, откинувшись назад, но потом все же говорит:
— Но я тоже достоин любви.
Порочный, жестокий изверг, в котором нет даже тонкой нити сожаления или стыда. Я испытываю лишь отвращение и презрение.
— Я не виноват, — ухмыляется Ноа. — Таким рожден, куколка. А вдруг ты постараешься и исправишь меня? Любовь меняет человека к лучшему, разве нет?
— Тебя не исправить, — Агатес качает головой.
— А вдруг?
— Такие, как ты, убивают и топчут любовь, — я окидываю взглядом Ноа. — Насилием, издевательствами, унижением. Нет, Висельник. Во мне еще остался здравый ум и он говорит, что ты медленно и изощренно уничтожишь меня и обратишь в ненависть и отчаяние.
— И это был бы отличный союз, — насмешливо отзывается мужчина.
— Какой ты омерзительный, — Карн кривится и опять тащит в вибрирующие магией тени.
Выныриваем к телефонной будке. Я содрогаюсь в очередном спазме тошноты и гляжу на Ноа Ярого, который пьет кофе и кого-то зорко высматривает в прохожих.
— Против, — бубнит Четвертый в бумажный стаканчик. — Наворотит дел, а у Первого опыта побольше.
— Нечестно! — взвизгиваю я, когда Агатес молча толкает меня сквозь прореху реальности. — Я пусть и не опытная, но старательная!
Оказываемся во внутреннем дворике небольшой церкви. Толпа грязных потасканных людей стоят у столов и Сестры Милосердия накладывают в миски горячий обед и подают кружки с кофе.
— На все воля Божья, — говорит рядом пожилой священник с залысинами и протягивает мне крохотный крестик на тонком шнурке, — а Источник — его свет, который избрал тебя, дитя.
— Другого от тебя и не ожидал, — неодобрительно фыркает Агатес.
— Спасибо, — торопливо выхватываю крестик, прячу в карман и меня в который раз кружат тени в водовороте междумирья.
Портал выплевывает в просторный кабинет, заставленный книжными шкафами.
— Это против логики, — недовольно отзывается Ноа Шестой за столом, заваленным книгами, и отмахивается. — Прочь.
— Твое существование тоже нелогично! — возмущенно восклицаю и сжимаю кулачки.
— Человек должен оставаться человеком, — мужчина недовольно глядит на меня, как на провинившуюся двоечницу, — Венди Бэлл. Вы бы лучше, юная леди, думали об учебе, а не любви и случайных связях с Колдунами и Божествами.
— У меня каникулы! И экзамены я сдала на отлично! — топаю ногой.
— Это ничего не меняет! — кривится Ноа и утыкается в книгу, отмахнувшись от меня. — Уходите!
Меня утягивает пустота и выбрасывает в узкий коридор общежития. Стены обшарпанные, потолки низкие, а из-за дверей доносится громкая музыка, голоса на повышенных тонах и сладкий травянистый запах.
— Обожди, брат, ко мне гости, — одна из дверей открывается, и в коридор выходит улыбчивый Ноа под номером Восемь. — Конечно, я "за".
— Почему? — уныло спрашивает Карн.
Мужчина протягивает мне крохотную фигурку лягушонка из белой кости и подмигивает:
— Потому что она милая. И любовь с красотой у меня ассоциируется прежде всего с женщинами.
— Ты тоже милый, — аккуратно беру с его ладони лягушонка и вглядываюсь в спокойные глаза. — А у тебя есть дама сердца?
— Возможно, ею станешь ты? — лукаво улыбается Ноа Гость и изгибает бровь.
— Совести у тебя нет никакой, — Карн толкает в грудь хохочущего духа. — Это наша женщина.
— Ноа никому не принадлежат, — смех у мужчины глубокий, бархатный и завораживающий. — И поздновато вы сообразили, что это ваша женщина.
— Да к черту тебя, — шипит Агатес, требовательно уволакивая в бездну.
Хохот Ноа оглушает, и Колдун шепчет мне на ухо:
— Его тоже в мужья захотела?
— В любовники.
— Вот же сука, — беззлобно смеется и выталкивает к Ноа Восьмому, который уверенно удерживает в руках грохочущий отбойный молоток и долбит им асфальт. Вокруг шум, крикливые рабочие, пыль и строительный мусор.
— Против! — кричит сквозь грохот Ноа. — И валите нахрен отсюда!
— Почему?! — мой вопль тонет в рокоте отбойного молотка.
— Потому что дура наивная! Будет много проблем!
— Не будет! Я и тебе найду любимую! А, может, сама схожу несколько раз на свидание!
Мое несогласие глотает тишина очередной потусторонней прорехи. Теперь мы стоим в огромном светлом кабинете с мраморными стенами, хрустальной люстрой и большим дубовым столом, за которым сидит Девятый и лениво поглаживает пушистого и недовольного белого перса на руках. Кот щурится, и его приплюснутая морда становится еще более подозрительной и высокомерной.
— За, — Ноа придвигает к краю стола золотую ручку.
— Чего?! — Агатес возмущенно выпучивается на толстяка. — Ты серьезно?!
— Вполне, — мужчина ухмыляется. — Лишь бы тебе поднасрать. Я злопамятный, Колдун. Я просил у тебя помощи, а ты?
Подхожу к столу и прежде чем взять ручку, тихо спрашиваю, вглядываясь в морду кота:
— А можно погладить?
Зверь лениво выворачивается из рук Ноа, заползает на стол и снисходительно трется мордой о мою протянутую ладошку и выгибает спину, вздернув шикарный хвост.
— Какой ты красивый.
— Марсель, — самодовольно улыбается Девятый.
— Я восхищена, — перевожу взор на обвисшее лицо Ноа.
Марсель потягивается, вздернув пушистый зад, и игривой лапкой скидывает со стола золотую ручку.
— Ты же мой пупсик, — чешу за ушком урчащего кота, и тот возвращается к хозяину на руки.
— Я тоже злопамятный, Ноа, — слышу тихий и вибрирующий угрозами голос.
— Вот и поговорили, — мужчина кладет ладонь на спину Марселя и щерится в улыбке.
Наклоняюсь, подхватываю с пола ручку двумя пальцами и благодарю Девятого. При взгляде на меня его улыбка смягчается. Совсем не красавец, но есть что-то в его глазах. Да и тот, кто любит животных…
— Ох, Рыжая, — тянет меня за руку Карн, — как быстро ты свыклась с ролью Ноа. Я обескуражен.
— Мы к Последнему? — спрашиваю с надеждой и предвкушением.
Агатес с укором оглядывается на меня. Он уже не скрывает жгучую ревность, потому что видит в Последнем Ноа серьезную угрозу. Шагаю в трепещущее призрачное облако за молчаливым Карном и в свободном полете через пустоту обнимаю его: