Мой взгляд на любовь (ЛП)

Часть меня хочет встать и убежать. Как бы ни была волнующей мысль о том, чтобы снова заняться рисованием, я не нуждаюсь в этой психотерапевтической бессмыслице.
— Начнем с простого упражнения. — Джош подходит к столу и перебирает бумагу. — Это просто поиск точек соприкосновения, но это тоже важно для того, что мы здесь делаем, — говорит он, глядя на меня.
Я хочу оглядеть комнату, но не могу перестать смотреть на Джоша. Его зеленые глаза горят страстью. Я знаю этот взгляд – это взгляд человека, который любит то, что делает со всей душой.
— Любовь и ненависть. — Джош передает каждому ученику по два чистых листа белой бумаги. — У вас две минуты, чтобы выразить эти эмоции, используя черные чернила и кисти, — он улыбается, протягивая мне мою. — Используйте некоторое время, чтобы подумать о людях или вещах, которые вызывают в вас эти сильные эмоции. Попробуйте выразить это через кисть, и давайте посмотрим, что получится, — он ходит по комнате, проверяя, все ли бумаги правильно прикреплены к мольберту и возвращается в переднюю часть комнаты. — Время пошло.
Я беру кисть и окунаю ее в баночку с черными чернилами.
Любовь.
Я знаю все о любви к кому-то всем сердцем, так что это должно быть легко.
Эмерсон, ты можешь это сделать.
Кисть медленно движется по странице мягкими волнами. Я провожу ею еще несколько раз, чтобы закончить круги, которые просятся быть нарисованными.
Ненависть.
Я испытала это чувство, но мне мешает нерешительность, чтобы нарисовать его. Сосредоточенность на этой эмоции приводит меня в места, которые я изо всех сил стараюсь избегать.
Рваные линии пересекают страницу, и ненависть исчезает.
Джош просит нас принести результаты. Мы все кладем законченные работы в ряды любви и ненависти на большой стол, и делаем шаг назад.
— Кто хочет сказать мне, что интересного в этом упражнении? — спрашивает он.
— Почти все они одинаковые, — говорит Брук.
Джош кивает, и я снова смотрю на шесть очень похожих выражений сильных эмоций.
— Любовь может принимать так много форм, но обычно она выражается визуально очень похожими способами. Так же и с ненавистью.
— Так круто? — спрашивает Брук, когда мы возвращаемся на свои места. — Я была уверена, что они будут разные.
— Я тоже, — отвечаю я.
— Следующее упражнение включает в себя размышление о том, кто вы как личность, — говорит Джош. — Кем ты являешься? — он сидит на круглом табурете, поставив ногу на низкую перекладину. На нем свободная серая футболка и рваные джинсы, но то, как он себя ведет, говорит о том, что он атлетически сложен. Интересно, что он делает, чтобы оставаться в форме?
Когда наши взгляды встречаются, я раздражаюсь от его улыбки. Он думает, что я пялилась на него? Ух.
— Я бы хотел, чтобы вы просмотрели журналы на ваших столах и вырвали все, что вам нравится или вызывает какую-либо реакцию. Неважно, что это. Нет ни правильного, ни неправильного.
Я беру первый журнал и начинаю листать страницы.
Кто я? Я снова и снова мысленно повторяю этот вопрос. Мое сердце учащенно бьется, когда я дохожу до конца первого, не вырвав ни одной страницы. Стараясь не паниковать, я тянусь за другим журналом. Почему меня должно волновать, что я не могу иметь отношения ни к чему в глянцевом журнале? Может, это и хорошо.
Кажется, ни у кого больше нет этой проблемы. Страницы непринужденно рвутся, и каждая из них ощущается как удар в мою разбитую личность.
Джош наклоняется и шепчет мне на ухо.
— Эмерсон, все хорошо, — он опускает свою руку на мою, возможно, сознавая, что я близка к бегству.
— Я больше не знаю, кто я, — шепчу.
— Я помогу тебе это выяснить. Ладно?
Киваю, с трудом сдерживая слезы, и делаю несколько глубоких вдохов.
— Спасибо.
Я не могу смотреть на него, когда он встает, но легкое пожатие плеча дает мне понять, что я услышана. Физический контакт заставляет все мое тело пылать, вызывая оба сильных чувства, которые я нарисовала раньше.
Что-то существенное во мне начало меняться. Я люблю Мереки всем сердцем, но моя жизнь проходит мимо, а он ускользает все дальше и дальше. Он всегда хотел, чтобы я была сильной и боролась за свои мечты, никогда не отказываясь от чего-то большего. С этой мыслью я следующим вечером открываю дверь галереи с ясной головой и полным надежды сердцем.
 
— Всех с возвращением, — говорит Джош голосом, от которого мое сердце учащенно бьется. — Сегодняшний урок посвящен самовыражению. То, что вы здесь делаете, очень личное, и это абсолютно безопасное место. Мы постоянно меняющиеся существа, и важно прислушиваться к своему внутреннему голосу. Нет никого, кто был бы честнее с вами, если бы вы позволили себя слушать.
Мне это не нравится. С моим внутренним голосом лучше не шутить.
Джош продолжает.
— Если бы вам пришлось описывать себя, что бы вы сделали? Какие слова использовали?
Зои вскидывает руку.
— Боксерская груша, уборщик, таксист, — она делает короткую паузу. — Я чувствовала себя боксерской грушей для моей семьи в разных отношениях в течение почти двух десятилетий, и я так устала. Но я позволила этому случиться, и я не виню их.
— Зои, это упражнение будет для тебя идеальным, — говорит Джош, жестом приглашая нас собраться вместе.
Мы все подходим к Зои. Джош ставит на мольберт чистый холст. Он окунает кисть в чернила и протягивает ее Зои, нервно оглядывающуюся по сторонам.
— Подумай, как ты относишься к тому, что только что сказала мне, а затем вырази это на холсте.
Зои кивает и недолго смотрит на чистый холст, прежде чем, ее рука поднимается и ударяет по нему кистью. Она откидывается назад, бросает кисть в чернильницу и смотрит на Джоша. Я не могу оторвать глаз от темного чернильного пятна, которое взорвалось на светлом фоне. Это удивительно прекрасно.
— Что ты оставила на холсте? — спрашивает Джош.
— Мое разочарование, — отвечает Зои.
— В тебе есть нечто большее, — он снова берет кисть и протягивает ей. — Преврати свое разочарование в нечто совершенно иное. Используй цвет, если хочешь.
Он поворачивается к остальным.
— Если кто-то еще хочет попробовать, думаю, что это очень интересное упражнение, но я не заставляю.
Мы все садимся на свои табуреты, и я оглядываюсь на остальных учеников, которые нетерпеливо тянутся за кистями.
Я чувствую Джоша еще до того, как вижу его. Его сильное присутствие одновременно пугает и волнует меня.
— Эмерсон, какими словами ты бы описала себя?
— Я бы предпочла не употреблять слов, — говорю я.
— Ладно. Хорошо. Просто отметь холст тем, что ты чувствуешь. Или оставь его пустым, если хочешь, — он сжимает мое плечо и уходит.
Закрыв глаза, я позволяю своему разуму смотреть за пределами зрения, и то, что я вижу, поражает.
Не слишком задумываясь, что это значит, я беру кисть и рисую сердце, расколотое пополам.
Брук наклоняется, чтобы посмотреть.
— У тебя разбито сердце?
Я пристально смотрю на две зеркальные фигуры.
— Да, но я знаю, как это исправить.
— Тогда иди и сделай это, — говорит Джош, подходя к моему рабочему месту.
Он выходит в переднюю часть комнаты и включает классическую музыку. Я ее не знаю, но звучит вдохновляюще и ненавязчиво.
Мои первые штрихи бледны и нерешительны. Я трусиха. Сосредотачиваюсь на холсте в своем сознании, закрыв глаза. Открыв их, я рисую более уверенно, наслаждаясь, как кисть скользит по бумаге. Возможно, это мышечная память, смешанная со здоровой дозой ностальгии, но это происходит так естественно, и я не могу не удивляться, как мне удалось так долго отворачиваться от моей страсти, которая не исчезла. Через равные промежутки времени я закрываю глаза и парю над всем этим, как перышко, как в тот день на рынке много лет назад.
К тому времени, как Джош объявляет, что наше время закончилось, я смотрю на то, что мне нужно, но не могу найти. Я качаю головой, проглатывая ком в горле. По коже поползли мурашки, и острая боль пронзает руку. Опустив взгляд, с ужасом вижу, что сломала держащую в руке кисть. Чтобы не привлекать внимания, я сжимаю щепки и стараюсь успокоиться. Стены вокруг сжимаются, и у меня кружится голова.