Реалити-Шоу (СИ)

— Стой! Нельзя! Не так же быстро. Ну что ты делаешь? — мои возражения действуют, как красная тряпка на быка, сопя, он напирает, и я уже чувствую, как пальцы ласкают мою грудь под лифчиком.
— Перестань, — говорю решительно, одергиваю руку, вжимаюсь в сидение, отворачиваюсь к окну. Серёжа выпрямился перед рулем, в темноте сложно разглядеть выражение его лица, но только не раздувающиеся ноздри, их даже с космической станции видно, причем, без бинокля.
— Серёж?
В ответ тишина.
— Серёж, ты обиделся, что ли?
— Нет, — слышу оскорбленный тон, — с чего бы?
— Серёж, не будь ребенком. Всё случится, только давай не здесь, ну и не в машине же… отвези меня домой, я устала.
— Как прикажешь.
***
— Ма-а-а-м, пап, я дома, — кричу с порога, разуваясь. В окне было видно синее свечение экрана телевизора. Они дома и не спят, но я предпочитаю громко заявить о себе, чтоб, как бы это сказать, э-э-э-э, ну не стать случайным свидетелем постельной сцены, что ли. Родителям за пятьдесят, но целуются они не только на годовщину свадьбы, спят вместе, и уж если я когда-нибудь соберусь замуж, то только за такого же мачо, как папа.
— Почему ты так поздно? Почему не предупредила? Что-то случилось? — встревожено бурчит отец, вырастая в коридоре, как скала из тумана.
— Привет, папа, — говорю чуть громче, чем следовало, — вот что должно случиться, чтобы я к вам приехала? Ни-че-го. Собиралась ехать завтра, но меня друг подвез сегодня. Всё хорошо.
— Точно?
— Точно-точно.
Подошла мама. Мы её разбудили, и блаженно улыбаясь в полудреме, она опирается на руку отца, внимательно рассматривает меня, особенно живот, не стал ли он, тайком от нее, больше.
— Всё хорошо? — спрашивает она отца.
— Говорит, хорошо. Её друг привез.
— А где он?
— Друг у себя дома, а я у себя дома, — вмешиваюсь в их разговор.
— А почему в коридоре стоите?
— Идите спать, мам, пап, что за допрос вы устроили? — я посмотрела на часы, второй час ночи.
— Действительно, что за допрос? — сказал отец и тоже посмотрел на часы, — можно подумать, ты каждый день приезжаешь посреди ночи. Конечно, мы переживаем. Где твои вещи?
— Он меня с работы забрал, а вещи в квартире остались.
— Не нравится мне всё это, — подозрительно сощурился отец.
— Пап, — говорю и крепко его обнимаю, — всё хорошо, ложись спать. Он целует меня в лоб, заглядывает пристально в глаза, подмигивает, берет за руку маму, и они уходят в спальню.
Поздняя ночь, давящая тишина. Не спится. Моя кровать направлена ногами к окну. Полнолуние. Светло, хоть книгу читай. Неуютно. Люцифер, должно быть, с ума без меня сходит, или спит, как обычно, на всё наплевав. Вот бы и мне на всё наплевать и спокойно спать, но нет же, я звезда реалити-шоу. «Что случилось?» — спрашивают родители. Что случилось, то случилось, скоро всё сами увидите, гордиться будете или сквозь землю провалитесь, кто знает, что они там наснимали, и ещё наснимают. Одно я знаю наверняка, здесь камер нет, и никогда не будет, здесь папа, здесь я под его защитой, в своей комнате, в своей постели.
Слышу шкворчание, в приоткрытую дверь проникает запах самой вкусной в мире жареной картошечки, негромко работает телевизор на кухне, на улице светло, поют птицы. Мама зашла в комнату, потопталась на пороге, не решаясь меня будить, но я давно не сплю и краешком глаза за ней наблюдаю, она это видит.
— Доброе утро, полуночница.
— Доброе утро, — отвечаю, потягиваясь и зевая.
— Как спалось?
— Хорошо.
— Вставай, умывайся, завтрак стынет на столе.
— Я вас люблю, мам.
— Мы тебя тоже любим. Почему ты не позвонила вчера, что приедешь? И кто этот загадочный друг?
— Ничего загадочного, Серёжка Синицын.
— Припоминаю такого, всё бегал за тобой.
— Было…
— Хороший мальчишка.
— Мам, не начинай.
— А я что? Я ничего. Хороший мальчишка, говорю, воспитанный, всегда здоровается.
— Мам…
— Ладно, потом расскажешь, голодная же, давай бегом в ванну и на кухню.
Мама ушла, я посидела ещё минутку в постели. На часах девять, и никаких планов на день. От плотного завтрака организм отвык, картошечка с тушеным мясом и овощным салатом, обильно заправленным майонезом, камнем легли в желудок, даря не столько сытость, сколько тяжесть. Сладкий чай не помог, а кофе в этом доме отродясь не водился. После завтрака слонялась по двору, листала ленту новостей в смартфоне, ничего интересного. В саду качели. Широкое сидение-скамейка подвешено на мощных цепях. При желании можно разместиться втроем. Как-то летом, когда я ещё училась в начальной школе, прищемила между звеньями цепи палец. Мой рёв слышала вся улица. Отец порывался снести качели, я расплакалась сильнее, и он замотал цепь синей изолентой. Временному, как казалось, решению пошло третье десятилетие. Папе тогда было столько же лет, сколько мне сейчас. Боюсь, как бы с Серёжей у меня не получилось, как с этой изолентой. Не зря же говорят, что нет ничего долговечнее временного.
 
Качели жалобно скрипнули под моим весом (к слову совсем небольшим), цепи натянулись. Вскарабкалась с ногами, откинулась на спинку, закрыла глаза, парю над утоптанным щебнем. Лучшего места для размышлений не найти, а подумать-то есть над чем. Стоит ли рассказывать Серёже про реалити-шоу? Он, сам того не подозревая, уже стал его активным участником, и не за горами день, когда это всплывет. Запретом на разглашение не оправдаюсь. Другой бы просто хлопнул дверью, а этот будет гундосить про любовь и высокие чувства, которые я втоптала в грязь, и как мне после такого верить и так далее и тому подобное. Следующий, не менее важный, вопрос — его родители и мама в частности. Про них я как-то сразу не подумала. Рассчитывала же на лёгкий флирт с походами в кино, цветами, конфетами, мартини, поцелуйчиками, ахами, вздохами, а тут чуть ли не свадьбу мне готовят. Гадкое какое-то чувство переполняет, смесь ответственности со стыдом. И с чего, вдруг, мнение других, по сути чужих, людей, вектором в моей жизни стало? Крутиться нужно, а не сопли на кулак мотать. Квартиру мне никто не купит, денег не сунет в карман, и карьеру за меня тоже никто не построит. Лаять из-за забора смогут, но не более того. Неизвестных в этом уравнении хватает, но я его решу сама. Расчетливая сука? Нет, хотя считать умею.
К полудню стало припекать. Лёгкий ветерок не спасал, и я побрела в дом. Отец с каменным лицом смотрит телевизор, мама неистово мнет тесто на столе. Нервозность и недосказанность висит в воздухе. Стоило ли ради этого ехать? В обычный уклад, когда я заранее звонила и говорила что приеду, а отец встречал меня на автостанции, с радостью тащил в машину тяжелую сумку вещей, вмешался Серёжа. Ревность в чистом виде, не иначе.
— Всё хорошо? — спрашиваю, чтобы как-нибудь разрядить обстановку.
— Что? — переспрашивает отец, вроде бы как, не расслышав, потому что увлечен просмотром телепередачи.
— Всё хорошо? — повторяю свой вопрос, — Что-то случилось?
— Нет, нет. Всё хорошо, — бросает он небрежно, почти не шевеля челюстями. Скрежет зубов чувствуется на расстоянии. Пожимаю плечами, растеряно улыбаюсь, иду в свою комнату.
Дверь прикрыта не плотно, мама заправила постель, на книжной полке школьные учебники, романы из серии «Библиотека приключений», плюшевый медвежонок и дракон, которого подарил Серёжа на день рождения в седьмом классе. Дракон всё время падал на пол, и я прижала его хвост словарём Ожегова.
— Она женщина. Женщина, понимаешь, и с этим нужно мириться, — слышу мамин ропот в кухне. Отец тяжело вздыхает, я этого не слышу, но иной реакции от него не жду. Думаю, он до сих пор считает меня девственницей и готов отсечь руку каждому, кто прикоснется к моему телу. Мда, эпичная вышла бы битва, не триста спартанцев, конечно, против него, но хоккейная команда точно наберется. Отдуваться за всех придётся Серёже, который, разве что во сне да в своих мечтах был со мной. Представила себе эту картину, стало смешно.