Закон Талиона (СИ)
Осмотр занял секунду-две, потом Павел, на всякий случай, запер дверь на засов и при-ступил к обследованию помещений. Ходил, смотрел, мотал на ус, найденное оружие укла-дывал в большую спортивную сумку. Составив представление о бандитском быте и услови-ях проживания, вернулся к покойникам, подумал и решил, что им тут не место. Первым де-лом он отыскал ключи к дверным замкам, а вторым делом упаковал тела в обнаруженные в шкафу тёмные покрывала и поочерёдно переправил их в кусты подальше от случайных глаз. Туда же уволок сумку с оружием. Предстояло дело третье, не самое приятное и уж, конеч-но, не самое лёгкое — транспортировка усопших к месту захоронения.
Взвалив на правое плечо восьмидесятикилограммовый куль с одним из усопших, он левой рукой сгрёб ремни погромыхивающей металлом сумы. По темнеющему лесу шёл на автопилоте и поспешал, поскольку солнце всё ещё падало и никак не могло упасть, но день всё же приближался к вечеру, а дела хотелось завершить до наступления темноты.
На подходе к заветной полянке тихонечко высвистнул. В ответ подал голос товарищ Сухов:
— Здесь мы! Заждались.
Действительно, заждались. Сухов, прислонившись плечом к древесному стволу, дымил сигареткой, Аркадий стоял рядом с ним, опираясь на лопату, как на костыль, чуть в сторонке бугрился холмик свежей земли. Скатив с плеча жуткую ношу около выкопанной ямы, Павел повернулся к Фёдору и поставил к его ногам сумку.
— Полюбопытствуй, — посоветовал он, трогая баул носком ботинка, — конфисковал.
Сухов, наклонившись, расстегнул молнию, подвигал железо рукой и многозначительно надул щёки.
— Понимаю, — кивнул он, — после обсудим. Сам-то ты, как?
— Ты, — Паша невесело улыбнулся, — насчёт кровавых мальчиков? Я этих за беседой за-стал…содержательной. Смаковали, как доберутся до дочки Аркадия сегодня вечером. Так что совесть меня не гложет.
Услышав такое, Аркадий аж заколотился, как лихорадочный, схватившись за черенок лопаты, забормотал что-то бессвязное.
Сухов понимающе склонил голову — Павел мог бы не бередить душу отцу девочки, но сделал это нарочно. Со временем рабское житьё замылилось бы в его памяти, появился бы комплекс вины, мол, не без его участия совершилось групповое убийство, дальше-больше, мысли о покаянии — с интеллигентами такое бывает. Теперь же Аркадий никогда, ни при каких обстоятельствах не вспомнит о бандитах с жалостью.
— Ладно, — вздохнул Павел, — вам хорошо, а мне ещё второго тащить. Полкилометра, между прочим, а эти кэгэ под восемьдесят каждый.
— Да если, — Фёдор закатил глаза, — восемьдесят кэгэ да умножить на полкэмэ…, во-семьдесят на пол — это будет…
— Шашлык из тебя будет! — Традиционно рявкнул Паша и направился за вторым и вдруг услышал за спиной:
— Вот звери! Дерьмо! — Судя по всему, к лешаку наконец-то опять вернулась способ-ность говорить.
Под эту фразу Павел покинул полянку, а, вернувшись со страшной поклажей на плече, обнаружил Сухова и Аркадия восседающими прямо на голой земле. Нет, всё-таки догада-лись постелить поверх лиственного ковра покрывало — пустое, без усопшего. Ни слова не говоря, чемпион по переноске трупов на дальнее расстояние, протопав к могиле, отправил туда свою ношу, после с большим удовольствием бухнулся на свободное местечко.
— Передохнём и закидаем, — сказал Фёдор, — пока тебя черти носили или ты чертей, мы с Аркашей договорились: он ненавязчиво берёт власть в общине в свои руки. Потерявшие своих адептов, лишённые всяческой инициативы, люди с охотой признают нового председа-теля колхоза — в городе им не место. Куда без документов, без жилья, без денег? Будут ово-щи выращивать, заживут, глядишь, оттают. А семена и маслодавильню сожгут. Не возража-ешь? Ключи от терема отдай. Лучше послушай, что Аркаша рассказывает.
"Уже не Аркадий, а Аркаша, — подумал Павел с одобрением, — братан, значит", — а вслух лаконично приободрил:
— Внимательно…
Лешак помялся, помялся и выдавил с трудом:
— Случилось чудо, — и замолчал.
— И всё? — спросил Павел, выдержав паузу.
Аркадий сокрушённо развёл руками.
— Не-ет, — Фёдор положил руку мужику на плечо, — не всё. Ты же хорошо начинал. Да-вай, вспоминай свои журналистские умения и говори, будто сам с собой, откровенно — это важно.
— Хорошо, — Аркадий потупился и вздохнул, — я попробую. Понимаете, когда человече-ский мозг так долго обрабатывают, в том числе и галлюциногенами, ему может привидеться всякое. Боюсь, вы примете случившееся со мной за сумерки разума. Я и сам задумывался — не бред ли? Но вы же пришли как раз на эту поляну, и сделали то, что мне было обещано — факт! Я прав?
— Не отвлекайся, — попросил Фёдор, — до сих пор мы тебе верили и не пожалели об этом. Мы слушаем.
— Хорошо, — повторил бывший "журналист, правда, провинциальный", — вы представ-ляете себе нынешнее состояние любого из наших поселян-общинников? Представляете? Вы на меня посмотрите: не человек — пугало огородное. И остальные снаружи не лучше. Только я это осознаю, а они нет. Они и изнутри такие же, как бы правильнее сказать: неприкаянные, замурзанные, что ли. Никакие! Сущности в них не осталось — макеты, пародии. И хоть никого из обитателей я раньше не знал, и не могу оценить степень их деградации в полной мере, но это сейчас и не важно, я вспоминаю и анализирую своё собственное прежнее состояние, и мне становится жутко. От любого другого животного меня отличали: умение говорить и воспринимать приказы, и способность выполнять работу. Никакой личной инициативы, никаких сильных эмоций, никаких желаний. Даже вредные привычки, пороки, страсти не тревожат. Наркоман здесь забывает о наркотиках, алкоголик о выпивке, курильщик о табаке. Заодно, все забывают о сексе. О ревности, кстати, тоже. Семьями живут по инерции. Вспоминаю: адепты иногда брали себе женщин из тех, что помоложе, насиловали, а их мужья сохраняли полное равнодушие. Имели место убийства. На моей памяти несколько. Из каких побуждений — не знаю. Не ритуальные, это точно. И опять никому дела нет. Самое яркое переживание, это молитвенный экстаз, но уж, зато экстаз, так экстаз: беспредельный, слепой, безрассудный. Прикажет адепт умереть — умрёшь, прикажет убить — убьёшь. Мысли какие-то крутились, но самые примитивные, насущные.
Аркадий неожиданно закашлялся, и кашлял надрывно, хрипя и хлюпая, зажимая рот рукой, раскачиваясь взад-вперёд, потом тяжело поднялся, отошёл к кустикам и густо сплю-нул. Вернулся, вытирая рукавом ватника рот и слезящиеся глаза. Друзья-соратники при этом терпеливо хранили молчание.
— Простите, это у меня давно. Так, о чём я? А, да…я, почему так распинаюсь — хочу, чтоб вы поняли, что я попросту был неспособен что-либо придумать или вообразить, а сей-час, прикидывая, не могу найти случившемуся рационального объяснения. Представьте се-бе: зима в самой студёной поре, полночь, очаг тлеет, в землянке сыро и зябко, люди спят не раздеваясь, только обутка сушится на камнях. И вдруг я встаю, пимы, шапку напяливаю, ру-кавицы там брезентовые, и выхожу на стужу. Зачем — не знаю, и знать не хочу, как кукла с заводом. Просто вышел и пошёл. И дошёл до этой полянки, это я точно знаю, видите, отсю-да вправо кедрач начинается, другого такого места поблизости нет. Я потом много думал, вспоминал, в какой-никакой порядок выстраивал. Луна, помню, яркая-яркая, снег до того белый, аж светится, и я посреди стою. Эмоций, помнится, никаких. Как сейчас вижу: осы-пался снег с кустов и на поляну выходит седая матёрая рысь, неспешно так. Снег глубокий, мне чуть не по колено, а она не проваливается, не буровит, а как по насту. Меня в том со-стоянии это не удивило, меня вообще ничего не удивляло. Вот встала она напротив и в глаза мне смотрит, и распрямляется. А я вижу — это и не рысь вовсе, а старая старуха в седой шу-бе. Я на неё смотрю, она на меня. Как долго, затрудняюсь сказать, наверное, долго. Потом снова снег осыпался серебристый такой, и из-за деревьев появляетесь…, появляется молодой мужчина, ну точь-в-точь вы, Павел. До ва…, до его появления мой мозг как бы спал, и вдруг — эмоции! Ма-аленькие такие, будто стайка воробьёв порскнула из-под ног. Я повернулся и пошёл назад. Больше на меня дурман не действовал. Не то, чтоб взрывным образом, а постепенно пришло понимание. Вот, всё.