Фонарь на бизань-мачте
— Немало перемен, не правда ли, с тех пор, как мы с вами виделись? — продолжала госпожа Букар.
Я улыбнулся.
— А вы для чего меня вызвали? Чтоб поздравить или же отчитать?
— Мне не подобает ни поздравлять, ни отчитывать вас, — сказала она.
— Пока что меня никто открыто не порицал за то, что я купил земли, но в разговорах об этом я, кажется мне, улавливаю какие-то недоговаривания и намеки. Вы не поверите, госпожа Букар, — добавил я, — до чего это все стесняет и даже сердит меня, чтобы уж быть до конца откровенным.
— Будь мы всегда откровенны, — сказала старая дама, крутя свои кольца на безымянном пальце, — мы оказали бы своим ближним большую услугу. Но мы не можем, не смеем, несмотря на всю нашу привязанность. А кроме того, мы себе говорим, что все образуется, что мы никудышные судьи или, вернее, что наш приговор может быть искажен случайными совпадениями…
Она подняла голову.
— Моя тарабарщина удивляет вас, Никола?
— Нет, — ответил я, — просто пытаюсь понять. Никак не привыкну к тому, что любой мой поступок приобретает такое большое значение. Неужто люди и впрямь интересуются мной или это от нечего делать?
— Вы не можете помешать местным жителям наблюдать друг за другом и заниматься толками да пересудами. Впрочем, это не в первый раз…
Она не закончила фразы и принялась накручивать на свои пальцы бахрому шали.
— Послушайте, Никола, — продолжала она, — наверное, лучше предупредить вас. Антуан и его жена со мной не согласны. Они считают, что незачем надоедать вам этими россказнями. Но я-то, старая женщина, рассуждаю иначе и, хотя, может быть, говорю вздор, но, по-моему, надо, чтоб вы это знали. Давно уже люди судачат по поводу вашей близости с Изабеллой, а в последние недели все эти толки стали попахивать недоброжелательством. Вы ведь не очень-то в курсе здешних нравов…
Меня начал забирать гнев, я перебил госпожу Букар и даже не извинился:
— И что же они говорят?
— Что они могут сказать такого, чего вы не угадали бы? Тот факт, что вы купили земли, а она продолжает жить в своем доме и надзирать за работами, дал новую пищу любопытству людей.
— Должен признаться, я этого ожидал, но надеялся, что люди быстро во всем разберутся.
— Мы делаем все, что в наших силах, и при нас, разумеется, никто себе злобных намеков не позволяет. Разве что иронические. Однако не можем же мы сражаться с ветряными мельницами. И потом, мне кажется, это вы сами должны положить конец всей этой истории.
Наступил вечер, и черные тени медленно затопляли комнату. Возле меня, на низеньком столике, осыпалась роза. Не знаю, зачем с моих губ сорвался вопрос:
— Вы мне это советуете?
Старая дама повернулась ко мне лицом и спросила:
— Вы правда хотите, чтобы я вам высказала свою мысль? Какова бы она ни была?
— Да, — глухо ответил я.
Она скрестила на груди руки.
— Пусть простит меня бог, не люблю я эту женщину. Я никогда эту женщину не любила.
Стало тихо. В дверь постучались, вошел слуга с лампой.
— Антуан мне сказал, что вы засыпаете болота. Замечательная идея. Никто до вас не подумал об этом.
— Быть может, я еще скоро пущу сахарный заводик с паровым двигателем.
Мы снова вели себя непринужденно.
— Уже поздно, — заметил я.
— Возвращаю вам вашу свободу. Надо позвать Анну.
Открыв дверь, она крикнула в глубину дома: «Анна!», но девушка не откликнулась.
— Не беспокойтесь, она, наверное, вернулась на пляж.
Я пожелал ей спокойной ночи.
— Да хранит вас бог, Никола, — отвечала она.
Я присоединился к компании, которая задержалась на берегу. Анны здесь не было. Ущербная луна блуждала по небу над казуаринами и проливала холодноватый свет. На песке блестел не то осколочек перламутра, не то черенок.
— Надеюсь, вы проводите меня, Никола, — сказала Изабелла.
Мы распрощались с друзьями.
— До завтра! — крикнул Антуан Букар.
Я знал, что он думает о суде. Завтра, в этот же час, мы будем знать. В Порт-Луи уже и сейчас известно, надо ли людям печалиться или торжествовать.
— Каким бы ни был исход процесса, — сказал я Изабелле, — все равно начнется какая-то новая жизнь.
Мы дошли до аллеи «Гвоздичных деревьев», и сразу стало легче идти. В сухом песке мы увязали на каждом шагу. Прежде чем углубиться в аллею, мы обернулись к морю.
— Новая жизнь! Возможно, мы слишком требовательны, Никола. Холодно поразмыслив, мы все же, наверно, пришли бы к выводу, что уже то прекрасно, что мы существуем и обладаем тем, что у нас никто не отнимет: солнце, сидение у моря, отдых в тени деревьев…
— Какое счастье вновь видеть вас прежней, Изабелла!
— Прежней?
Я уловил в ее голосе чуточку нетерпения.
— Это не упрек, просто я констатирую.
— Женщины — существа нервные и легко возбудимые, Никола, не надо на них обижаться. Они иной раз не могут все хорошенько обдумать. Часто действуют по наитию, что далеко не всегда желательно. К счастью, все утрясается.
Внезапно на острове Фуке сверкнул огонек, за ним второй, третий, четвертый.
— Телеграф черных, — сказала Изабелла. — Поймана черепаха. Люди с острова требуют широкую лодку, чтобы перевезти ее.
— Вы никогда не перестанете меня изумлять, Изабелла! Вы постигли все эти штуки, вы, чужеземка, тогда как многие местные жители и понятия о них не имеют. Ну, сколько таких в Маэбуре, кто разобрал бы сегодня вечером послание черных с этого острова?
— Я тут никогда не скучала именно потому, что все хотела понять.
Мы повернули к дому.
— Часто ли вы купаетесь, Никола? — спросила она.
— Случается, — ответил я.
— С той стороны есть одно чудное место. Когда-то я время от времени любила себя потешить ночными купаниями. Я только-только сюда приехала. И в лунные вечера украдкой убегала из дома… Сегодня мне кажется, это было очень давно… — мечтательно добавила она.
Я вдруг ощутил в себе какую-то прежде неведомую мне силу. Что-то вроде поднявшегося со дна огромного вала, все сметающего на своем пути.
— И вы купались одна?
Она окинула меня взглядом, в котором я прочитал любопытство и тайное удовольствие.
— Ну да, а что вы хотите сказать?
— Я хочу сказать, что нахожу все же странным, чтобы двадцатилетняя женщина ходила ночью на пляж, одна, в чужом, незнакомом краю.
— Чего мне было бояться?
— Всего.
— А теперь разве я не хожу одна ночью?
— Это другое дело!
Она засмеялась и повторила последнюю фразу:
— Это другое дело!
Остановившись, она опять обернулась к морю. Лицо ее мало-помалу меняло свое выражение и делалось строгим. Веки нервно подергивались.
— Это другое дело, по-видимому, потому, что здесь сейчас мой рыцарь Никола…
— А если бы это было тогда?
— Это ничего не меняет. За десять лет…
Она не закончила фразы. Если б она закончила… Но эти ее недомолвки пробудили во мне ту темную ревность, против которой я был не в силах бороться. Я чувствовал, что она опять во власти тех дней, которые уже не могла отдать мне. Дней, когда Изабелла жила, думала, ходила, любила. Я смотрел на нее и страстно желал притянуть к себе, но вместе с тем и ударить. Ударить так, чтоб она позабыла все, что было ее жизнью до той минуты, когда я впервые увидел ее на площадке лестницы в Порт-Луи.
Я смотрел, как дергаются ее веки, как она покусывает уголки своих губ. Я поймал ее руку.
— Что это с вами? — жестко сказала она.
Казалось, она наконец вернулась из дальнего далека, но не она, а я спрятал в ладонях лицо.
Мы молча двинулись дальше. Что я мог ей сказать такого, чего бы она не знала? Когда мы дошли до диагональной дорожки, она сказала спокойно и ласково:
— Не ходите дальше. Сейчас ведь светло как днем. Я хочу вернуться одна.
И так как я попытался спорить, она приложила палец к губам.
XXVI