Фонарь на бизань-мачте

Фелисите вернулась без предупреждения, так что застала отца перед самым уходом в трактир. «Неплохо выглядишь, Фелисите, — сказал он, целуя ее. — И глазки блестят!»
Вечером они ужинали вдвоем. Она рассказывала о супругах Арну, о людях, которых узнала в «Грейпфрутах», о старом кюре из церкви Святого Франциска Ассизского. Потом она еще долго вздрагивала при малейшем звуке. И наконец заснула тяжелым сном. «Надо входить в привычную колею», — подумала она утром, закрывая глаза. Но у нее еще не было сил вырвать себя из блаженной дремоты.
— Фелисите, просыпайтесь. Мне надо с вами поговорить.
Теперь это был лейтенант. Он посмел не только назвать ее просто по имени, но и говорить с ней приказным тоном.
— Идите к черту! — крикнула она.
— Не раньше, чем вас увижу.
Что-то было необычайное в его голосе, и это ее поразило. Она встала с постели.
— Я одеваюсь, — сказала она.
— Скорее.
«Да что с ним такое?» — подумала она.
В гостиной шеренгой выстроились рабы, лейтенант стоял у открытого окна. На всех лицах было написано скорбное изумление.
— Пойдемте, Фелисите, — сказал лейтенант.
Он взял ее за руку и увел в столовую.
Самые тяжкие в жизни минуты порой остаются в нас лишь смутным воспоминанием, тогда как разные мелочи навек отпечатываются в памяти.
Лейтенант очень бережно, как ей помнится, рассказал ей, в чем дело. Она его слушала молча, без слез. Всю жизнь она так себя и вела — плакала, совершив ничтожный проступок или от умиления, но становилась до странности невозмутимой в истинном горе.
Птичка на подоконнике склевывала отставшую краску на раме, чистила себе перышки, прыгала с места на место. Лейтенант продолжал держать ее за руку, говорил, что надо быть мужественной. Она пыталась представить себе, как случилось несчастье: плохо пригнанная доска, падение в трюм. Тело должны были принести. Птица все еще прыгала, расправляла крылья, готовясь взлететь…
Когда все было кончено и они снова остались наедине в той же самой столовой, лейтенант объявил, что съедет с квартиры, так как нельзя им по-прежнему жить под одной крышей, а впрочем, ей тоже придется освободить этот дом для нового начальника дока.
— Что делать, лейтенант, — сказала она.
То был не столько вопрос, сколько простое принятие факта, а также попытка с достоинством встретить будущее. Раньше ей даже в голову не приходило, что она может остаться одна, без всякой поддержки: вряд ли кто из немногих друзей возьмет на себя заботу о девушке, чье приданое состоит из десятка рабов. Только супруги Арну, которые завтра должны приехать, ее, наверное, не покинут, да разве сама-то она согласна делить с ними их монотонное существование?
Это было в конце дня, они сидели, почти касаясь друг друга. Вопреки учебнику хороших манер госпожи Делахью с наставлением, как вести себя в свете, Фелисите сидела, положив нога на ногу, и из-под края чуть приподнявшейся юбки выглядывала, слегка покачиваясь, тонкая щиколотка. Лейтенант, нагнувшись, дотронулся до этой щиколотки и нежно погладил ее.
— Я вас не брошу, Фелисите, — сказал он. — Я позабочусь о вас.
Она не ответила. Приятное успокоение медленно овладевало ею, она приходила в себя после горестной оторопи. Через минуту она заплакала — тихо, почти беззвучно. Слезы, катясь по лицу, капля за каплей падали ей на грудь.
— Мой бедный малыш, — сказал лейтенант. — Поплачьте, вам полегчает.
Он никогда не узнал, что она плакала не об отце, хотя пустота, возникшая после его потери, так и осталась в ее душе незаполненной, — она плакала от сознания, что наступает та самая жизнь, для которой она и была рождена, и ее разрывало между смятением и восторгом.
Приехавших на следующий день супругов Арну девушка приняла у себя. Лейтенант покинул дом еще накануне, сразу после того, как пообещал ее не бросать, и никто его целых три дня не видел. Исчез и Неутомимый.
Госпожа Арну заливалась слезами и плохо скрывала свое удивление перед выдержкой Фелисите.
— Ты поедешь с нами, дитя мое, — без конца твердила она.
И втихомолку делилась с мужем:
 
— Я ни за что не оставлю ее в Порт-Луи, здесь столько всяких соблазнов!
Сердце Фелисите оттаивало от этой неиссякаемой доброты, но все же она понимала, что ждет от будущего чего-то совсем другого, и унылое прозябание в «Грейпфрутах» под опекой друзей отца отнюдь не снимает проблемы. Для нее наступала решительная минута. Истекшие дни и часы были всего лишь кратким периодом колебаний, вслед за которым жизнь приобретет иной, новый смысл. Она в этом не сомневалась. К планам супругов Арну Фелисите проявляла такое хмурое безучастие, словно они ее лично никак не касались.
На третий день к вечеру появился Неутомимый. Он сообщил, что скоро придет хозяин, и тот действительно припожаловал через четверть часа. Казалось, он загорел, но одет был продуманней, чем обычно. Из-под пурпурного сюртука виднелся белый жилет с золотым шитьем, канифасовые штаны облегали ноги, а туфли с пряжками и треуголка были тщательно вычищены. Фелисите представила лейтенанта своим друзьям на веранде, где все и уселись. Она гордилась его уменьем держаться, его учтивостью и была уверена, что он произвел на супругов Арку самое хорошее впечатление. Но после получасового разговора, во время которого собеседники, явно думая о другом, спотыкались на каждой фразе, лейтенант решился на то, что Фелисите потом назвала «государственным переворотом». Внезапно он очень твердо сказал, что пришел повидаться с Фелисите с намерением и надеждой поговорить с ней наедине, без свидетелей, и уповает на благосклонность как самого господина Арну, так и его супруги.
— Это, может быть, не совсем прилично, — робко заметила госпожа Арну, — и мой муж был бы только счастлив служить здесь посредником.
— Прилично или неприлично, но я сам поговорю с Фелисите, — ответил лейтенант.
— Эрве, этот господин…
Но господин Арну, улыбнувшись, ее перебил:
— Ах, Софи, оставь ты этих детей! Не хочешь пройтись по набережной?
По прошествии многих лет Фелисите вспоминала, что «государственный переворот» ни в малейшей степени ее не встревожил. Она не всегда бывала согласна с образом действий своего мужа, что не мешало ей восхищаться каждым принятым им решением, каждым его начинанием. В тот вечер, когда он задумал поговорить с ней, она и понятия не имела, какой он выберет путь, но была уверена, что пойдет по нему, куда бы тот путь ни вел.
— Я обещал о вас позаботиться, Фелисите. Ну так вот! Я этим и занимался последние дни. Все готово.
— Как я должна вас понять? — спросила она.
Она не осмеливалась спросить, хочет ли он жениться на ней, так как знала уже в глубине души, что, если даже и нет, ничто не в силах переменить ее собственного решения.
— Как? Очень просто: вас ждет новый дом, и я вас туда отвезу.
Она молчала. Ей стало трудно дышать, и она приложила руки к груди. По двору с громким лаем промчалась собака.
— Лейтенант…
Фелисите не нашлась, что прибавить. Казалось, на свете нет ничего, кроме этого человека, который сейчас глядит на нее, а потом увезет с собой.
— Вы ничем не будете заниматься. Я все устрою, расчищу для вас…
Вернувшись с прогулки, супруги Арну застали ее задумчивой и сидящей на прежнем месте уже в одиночестве. Когда опустилась ночь, в доме зажгли свечи, но на веранде было темно.
— У тебя есть что нам сообщить, Фелисите? — спросила госпожа Арну.
Но Фелисите ловко увильнула от прямого ответа:
— Лейтенант вам расскажет все сам. Что до меня, то я пока вся в размышлениях.
— Может, нам здесь задержаться, Эрве? — сказала госпожа Арну.
— Я была бы в восторге, да только вот от меня требуют без задержки освободить дом, — ответила Фелисите, заметив колебания своего старого друга.
Ей было неведомо, где обитает сейчас лейтенант. Случись у нее нужда что-нибудь срочно ему сообщить, она бы не знала, куда послать нарочного. Лишь два года спустя познакомилась Фелисите с особой, его у себя приютившей.