Молодость

Так было темно, что на первых двух уроках в школе горел свет, хотя в эту пору уже никто его утром не включал. День получился очень коротким. Наверное, она сама как-то подгоняла его. Если вчера хотелось видеть дедушку подольше, то сегодня – наоборот, чтобы его уже поскорей закопали. Было стыдно за эти мысли, но ничего не удавалось с собой поделать.
– Товарищи!
Потому что поговорить уже не удастся, а молчать так невозможно. Вот если бы заснуть и проснуться через много дней, когда все закончится.
– Товарищи!
Столько незнакомых людей, и всем холодно, все хотят домой.
– Товарищи! Мы прощаемся с Валерием Ивановичем Журавиным. Фронтовик, прекрасной души человек, мастер с большой буквы. До последних дней Валерий Иванович работал, невзирая на самочувствие и возраст. Он сделал в своей жизни много: воспитал прекрасных детей, посадил дерево! Пусть земля тебе будет пухом, дорогой Валерий Иванович.
Незнакомый пожилой мужчина заплакал и отошел в сторону. Дул ветер, людям было холодно. Холод чувствовался еще во дворе, когда все садились в автобусы и играл оркестр.
Он играл красиво. Несколько раз в своей жизни Лика не видела, но «слышала» похороны в соседних дворах. Она сидела, делала уроки или книжку читала, и вдруг, не пойми с какой стороны, трубы начинали играть похоронный марш. Сам марш ей нравился, он был интересный, но это – когда скучно, уроки надо делать, и тут тебе – развлечение. А когда все в жизни закончилось, и люди ходят из квартиры во двор так тихо, то совсем не хочется слышать этого громыхания.
Но оркестр играл красиво. Из театра пришли музыканты в смокингах и исполнили какое-то классическое произведение. Струнных было больше, чем духовых, ну и – слава богу.
– Товарищи. Давайте скажем спасибо Валерию Ивановичу за те долгие годы служения театру…
Черная река – только с виду река. На самом деле это – вроде озера. Оно никуда не течет и очень глубокое. Лика еще в первую ночь добралась до дна и почувствовала себя… не то чтобы лучше, но в своей тарелке. Тонуть страшно только поначалу, когда еще видишь небо, когда больно захлебываться. Один раз гигантская волна черной крови подняла ее со дна над поверхностью и показала то, что за озером. Ну так об этом лучше, наверное, не вспоминать.
Бабушкин пиджак звенел теперь каждую ночь, только раньше он это делал от постоянного перевешивания с места на место, от прикосновения дедушкиных рук, а теперь почему? Непонятно, что будет потом, после похорон? Он что, будет висеть и… звенеть?
И вот все ехали на кладбище, а Лика сидела за тетей Лизой, так до конца и не понимая, что с ним делать, с пиджаком. Автобус остановился, все стали выходить, а она не смогла встать, горло болело безумно. Тогда перевернулась несколько раз с боку на бок и закричала что есть силы. От этого страшного крика проснулась, но, слава богу, крик был только во сне, а здесь в комнате – все тихо. Тогда она встала, и первый раз за три ночи все же прошла в комнату, где лежал дедушка. Свет падал из окна на его лицо, на ставший таким острым нос и скулы. Раньше она целовала его в глаза и морщины, но теперь глаза были закрыты, поэтому Лика опустилась на коленки и стала целовать только морщины. Они оказались живыми, холодными и твердыми, как весеннее дерево. Ну и хорошо. Прошла к шкафу, открыла дверцу и приглушила ладонью звон. Вот так, теперь тихо. Двое мужчин подняли крышку, взяли молотки и почти уже закрыли дедушкино лицо – теперь точно навсегда. Лика оторвала ладонь от холодного металла, в последний раз отпуская «Оборону Сталинграда» и «Боевого Красного Знамени». Быстро подошла к гробу. Вот так, прямо поверх дедушкиных рук, положила бабушкин пиджак: медали к медалям. Им там будет вместе хорошо, и не будет звона каждую ночь. Ну и почему все кричат?
– Это так надо. Он сам просил.
Он, конечно, не просил, но мог. А эти по-другому не поймут.
 
– Ликочка, что это? – это Елена.
– Дай сюда, ты что, с ума сошла, – это уже тетя Лиза.
Сначала тянули за руки, а потом стали резко вырывать. Лена, как же ты не понимаешь, так надо, я так хочу. У тебя же не звенит. Ты же не понимаешь.
Тетя Лиза держит ее, а Елена тащит пиджак из гроба. Насильно? Лена!
– Ну что ты, так нельзя, это же бабушкино.
– Он мне говорил…
– Ну не надо, так нельзя…
Одно непонятно: вам-то какая разница? Он же мой дедушка, это мне не все равно, а вам ведь – точно все равно. Тогда почему нельзя? Дядя Андрей подключился, стал тянуть пиджак, а Елена вцепилась в Ликины запястья. Сильная. Лика подняла на нее глаза, Елена отвернулась и, резко рванув, оттащила ее от гроба. Тетя Лиза, как тореадор, красивым широким движением убрала пиджак. Звон был не мягкий и величественный, а резкий, как скрежет металла на стройке или как деньги в Сбербанке, когда кассирша ссыпает в кассу мелочь. Так бабушкин пиджак еще никогда не звучал.
Елена, словно опомнившись, отпустила Лику. Но пока она ее держала, мужчины успели накрыть гроб, и Лика не увидела, как дедушкино лицо ушло навсегда, не успела с ним попрощаться.
Ну что, вот так все и закончится? Тебя оттащили, ты успокоилась. Помогла дедушке, молодец. Иди, спи под своим одеялом дальше.
Стали бросать землю. Несколько горстей, даже много горстей, но все равно – очень быстро. А потом – закапывать. Еще быстрее. Сгрудились вокруг могилы, не прорвешься, ни щелочки. Есть щелочка. Между Анной Николаевной и дирижером.
Анна Николаевна вскрикнула: кто-то сильно ударил ее в локоть, какая-то ракета пронеслась мимо. Несколько человек вскрикнули, ракета тяжело упала в могилу. Острая лопата блеснула рядом с лицом. Вскрикнуть-то вскрикнули, а дальше что? Так просто не вытащишь, могила глубокая, если хотите – лезьте сюда. В первые секунды сработало то, что должно было сработать – каждый ждал, что вытаскивать полезет кто-то другой, а в могилу кому лезть охота? Не самый счастливый знак.
Лика сорвала с себя кофту и спрятала ее подальше в землю, достала даже до крышки гроба. Сначала ее звали, кричали что-то, а потом один из мужчин, который с лопатой, спрыгнул вниз, схватил Лику и грубо, за попу, дурацкими своими руками вытолкнул наверх. Хам.
2
Видимо, простили. Психанул ребенок с горя, что с него взять. Хорошо.
Прямо на сцене театра, среди декораций «Пиковой дамы», накрыли стол, Лика устроилась рядом с Еленой. Было интересно и тепло от работы прожекторов.
– Валерий Иванович, – сказала Анна Николаевна, – работал в нашем театре с 1954 года, сразу… по возвращении в родной город. Еще когда не было Нового здания, еще когда мы выступали в доме офицеров, он уже работал. Он был старше нас, опытнее. Суровая школа жизни закалила его. Валерий Иванович был нам примером… Красивый, интересный мужчина. Многие девушки им интересовались. Я помню самую первую постановку театра: «Евгений Онегин»…
– Пройдет, не волнуйтесь, – прошептала тетя Лиза на ухо Елене, – любила просто деда очень. Я ее к себе возьму пока.
– Мне кажется, нельзя ее сейчас из квартиры Валерия Ивановича забирать. Ей там будет лучше.
– Я просто не смогу с ней там сидеть, у меня же работа.
– А когда родители вернутся?
– После праздников, сейчас с билетами плохо.
– Ну театр же напротив, я каждый день буду заходить.
Они не заметили, как Лика ушла со сцены.
В театре было темно и тихо. Никогда так поздно она не ходила здесь. Села у окна, где совсем недавно хрюкали с Еленой, прижалась лицом к стеклу. И тут же поняла, что сидеть глупо, поднялась на следующий этаж, остановилась перед темным коридором. Она уже умела ходить в полной темноте и не бояться твердого воздуха. Чернее той черноты, что во сне, здесь все равно не будет. Небольшое усилие, пара шагов – и дальше уже проще, а еще дальше, за поворотом – окна, и все видно.
Гримерка заперта, но у Лики – все дедушкины ключи. Можно зайти, и никто не узнает. Тихо посидеть. Полжизни она провела в этой комнате, пила чай из этих чашек, смотрела в окна на улицу.