Севастополь в огне. Корабль и крест

4
Солдаты и санитары укладывали раненых на разбитые телеги и арбы, подогнанные прямо к дверям госпиталя. Крики боли потревоженных людей, отборная ругань, воинские команды и хлопанье бичей возниц сбивались, как масло из сливок, в густую какофонию.
Грузиться обозу помогали Вернигора и Даниил.
Вернигора поставил увесистую корзину на арбу и подошел к Даше, которая стояла тут же с записной книжкой в руках, наморщила лоб, вписывала в нее карандашом какие-то цифры, иногда поглядывая на обоз.
– Дарья Васильевна, дозвольте поговорить, – попросил ее Емельян.
– Емельян Леонтьевич, право, недосуг сейчас. Вы же видите, что тут творится!
– Вы ведь уезжаете, поэтому я очень хотел бы кое-что сказать вам прямо сейчас. Уважьте, пожалуйста, мою просьбу.
– Хорошо, давайте вот сюда отойдем.
Вернигора и Даша остановились под облетевшей акацией.
Вернигора повернулся и вдруг взял девушку за руки.
– Дарья Васильевна! Нет моей мочи! – горячо начал он. – Я казак, а вы дворянской крови! Только это мне все едино! Полюбил я вас! Может ли что промеж нас быть? Вы уж скажите, что об этом думаете.
Даша подняла глаза на Вернигору. Тот все понял и вспыхнул от радости.
– Емельян Леонтьевич, может. Только все это после, – сказала девушка.
У обоза Даниил опустил голову. Слов он не слышал, но их и не нужно было слышать.
За спиной у него возник Чиж и хлопнул по плечу.
– Данила Батькович, собирайся, дело делать будем! – сказал он и позвал Вернигору: – Омелька!
Тот повернул к нему голову. Глаза его светились от счастья.
Биля сидел на топчане, сколоченном из грубых досок и покрытом тюфяком, из которого во все стороны лезла черная солома. Похожая на блин подушка, столик с кружкой воды – вот и все, что здесь было. Есаул держал в руках кольцо, когда-то снятое его сыном с руки убитого черкеса.
Открылось зарешеченное окошко на двери. В нем мелькнуло сочувственное лицо часового. Окошко тут же хлопнуло, но Биля все так же неподвижно сидел, погруженный в свои мысли.
Часовой вздохнул, поправил ружье на плече и начал прогуливаться вдоль короткого коридора, который вел отсюда прямо на улицу. Солнечный день разрисовал две низкие ступени под аркой двери, за которой синело небо. Солдат немного подумал и пошел на улицу.
У входа в квадратный дворик скучал, присев на небольшую скамеечку, еще один караульный. Его напарник вышел из коридора гауптвахты и поднял голову к небу, чтобы посмотреть, где солнце и который примерно час.
После этого он уже собирался вернуться в свое подземелье, но тут его товарищ, примостившийся на скамейке, проговорил:
– Хороший человек, а пропадет ни за что!
– Известно. С ним там был наш командир капитан Часовников Павел Степанович. Он видел, как этот казак того фуражира застрелил. Его, значит, расспросили, что и как, да отпустили. Мы этих пластунов довольно хорошо знаем. Это даже удивительно, какие они воины. Давеча собачка английская ни за что пострадала. Вечер уже стоял, а она шагах эдак в ста высунулась на ничьей земле, так один пластун навскидку и вдарил, думал, неприятель там. Так она и покатилась.
– Так они беспрестанно с черкесом дерутся. Как же им не насобачиться-то!
Через невысокую глинобитную стену дворика перемахнули один за другим Чиж, Вернигора и Кравченко.
Часовые взялись за оружие.
– Здорово дневали, земляки! – сказал им Чиж.
– Земляк, избил всех в один синяк.
– Никак виделись мы прежде?
– Было дело.
– А раз виделись, то дело у нас до вас самое срочное.
– Делов-то пуды, а она туды. – Часовой показал пальцем на небо, намекая на смерть.
– Эдак мы до завтра балагурить будем, – вступил в беседу Кравченко. – Братцы, есаул наш Григорий Яковлевич Биля сидит у вас тут. Отдайте его нам!
– Ну, ты сказал, дядя! Каким это манером отдать? У нас служба!
– Константин, хороший человек пропадет, который за доброе дело встал, – неуверенно проговорил часовой из коридора.
– Константин!.. – передразнил его второй. – Как мы его отдадим, Михайло? А сами потом что? С бубновым тузом по Владимирке?
– Дело у нас такое выходит, Константин, что никак мы без Григория Яковлевича уйти не можем, – проникновенно заметил Чиж.
Михайло флегматично вынул из кармана шинели кисет и короткую обкуренную трубочку, начал закладывать в нее табак.
– Вот что, хохлы! Вы нас вяжите да побейте самую малость. А мы вас не выдадим, скажем, налетел незнамо кто, – проговорил он и спросил напарника: – Так, что ли, Константин?
– Это нам подходяще, – заявил Кравченко.
– Подходяще им! Тоже ведь горячих схватить можно, – заметил Константин.
– Нам, дядя, уже и правда некогда совсем, – сказал Чиж и аккуратно забрал у него ружье.
Вернигора молча достал из кармана веревку.
Через пять минут Биля с удивлением посмотрел на Кравченко, вошедшего к нему в камеру.
– Вставай, Григорий Яковлевич, времени у нас нема совсем! – сказал тот, быстро осмотревшись.
– Ты каким же манером здесь оказался? – спросил Биля, вставая с топчана.
– Тем манером, что приказано нам тебя из заточения вынуть, а потом всем нам из Севастополя ноги уносить.
– Это от кого же такие приказания?
– От полковника Кухаренко.
– Беглым стать? – спросил Биля и сел обратно на топчан.
– Григорий Яковлевич, ежели тебе очень помереть хочется, то это ты завсегда можешь сделать! – заявил Кравченко. – Кухаренко обещал порадеть за тебя. В тюрьму, это не из нее. Вертайся потом в свое удовольствие на суд праведный. Сейчас порешат тебя по закону военного времени, нимало ни в чем не разобравшись!
В это же самое время Вернигора сидел на Константине и связывал ему руки за спиной.
– Тише, леший, задушишь! – проговорил тот.
Михайло с горящей трубкой в зубах стоял перед Чижом.
Тот размахнулся, слегка ударил его в ухо и спросил:
– Хорошо ли?
– Ох, ну и глупый ты человек! Ухо, оно что, никакого виду! Ты мне вдарь в глаз! Трубочку подержи мою только.
Чиж взял трубку, посмотрел на огонек.
– Ты уж прости меня, Михайло, – сказал он и размахнулся.
Биля и Кравченко, вышедшие во дворик, увидели только, как в воздух поднялись ноги Михайлы, а сам он упал навзничь и остался неподвижен. Чиж наклонился. На глазу у Михайлы напухал огромный синяк.
– Ну вот, теперь в аккурат! Счастливо оставаться! – сказал Чиж.