Кровавый орел
– Ничего страшного, – отозвался Фабель, по-отечески кладя руку на плечо стоящему навытяжку полицейскому и пытаясь заглянуть ему в глаза. – Ну как, отпустило?
Немного расслабившись и перестав моргать, полицейский кивнул. Фабель дружелюбно улыбнулся:
– Твое первое дело?
Юный полицейский впервые посмотрел Фабелю прямо в глаза:
– Нет, герр гаупткомиссар. Не первое. Но самое поганое… Никогда не видел ничего подобного…
– А меня, боюсь, уже ничем не удивишь, – произнес Фабель со вздохом.
Немного отставшие Пауль Линдеманн и Анна Вольф теперь присоединились к Фабелю и Вернеру Мейеру. Стоявший у двери квартиры полицейский в плаще-накидке ответственного за фиксацию места преступления вручил каждому из них по паре бледно-голубых бахил и белых хирургических перчаток. После того как они оделись, Фабель кивнул на дверь:
– Ну что, двинули?
В прихожей бросилась в глаза свежесть краски на стенах, словно здесь только-только закончили ремонт. Стены были бледно-желтого цвета: приятного, но какого-то уж очень невыразительного. Дверь в комнату. Дверь в кухню. И ближайшая – в ванную. Фабель первым делом заглянул туда. Тесновато, но очень чисто. И опять впечатление совсем недавнего ремонта. Казалось, этим помещением никто по-настоящему не пользовался. В ванной комнате обжитого дома на всех горизонтальных поверхностях какие-то флаконы, баночки-скляночки, тюбики и прочая полезная мелочь. А тут полок раз два и обчелся, и на них хоть шаром покати. Вторая дверь была широко распахнута и вела в единственную комнату – спальню и гостиную одновременно. Эта комната, и без того небольшая, казалась еще меньше из-за маленькой толпы полицейских и судмедэкспертов. Впрочем, каждый был при деле. С места на место переходили часто, лавируя между другими. Странный молчаливый балет.
Едва войдя в комнату, Фабель отметил про себя диковинную торжественную мрачность на лицах присутствующих. Она вроде бы и соответствовала ситуации, но на самом деле подобное поведение – большая редкость. На месте преступления, рядом с покойником или покойниками, видавшие виды сотрудники никогда не делают постных лиц. Обычно царит юморок висельников: черные шуточки позволяют тем, кто имеет дело со смертью, дистанцироваться от происходящего и хоть как-то оберегать себя от душевных травм. Сегодня все словно языки проглотили. И ходили как зомби. Похоже, на этот раз смерть исхитрилась и этих ёрников-балагуров за живое зацепить – и костлявой рукой щекотнуть их почти зачерствелые сердца.
Взглянув на кровать, Фабель понял, почему сегодня все ведут себя как-то по-особенному. За его спиной Вернер Мейер, тоже человек бывалый, тихо ругнулся:
– Дерьмо!..
В комнате словно взорвалась бомба с красной краской. Широкие лучи крови разлетелись от кровати во все стороны и лежали на ковре, на мебели и на стенах. Простыня на кровати была залита темной липкой кровью почти вся – от конца и до конца и во всю ширину; даже воздух, казалось, был пропитан густым медным запахом крови. Центром этого кровавого извержения было распятое тело женщины, привязанной за запястья и лодыжки к стойкам кровати. Фабель затруднялся определить ее возраст – скорее всего между двадцатью пятью и тридцатью годами. Туловище несчастной было вскрыто от шеи до середины живота, ребра развернуты от грудины вверх и в стороны – так что грудная клетка напоминала остов корабля. Перерубленные ребра белели в спутанной массе изрезанного мяса и поблескивающих темных внутренностей. Легкие, два черных комка в пене более светлой крови, лежали у женщины на плечах: одна доля справа, другая слева – как погоны.
Было впечатление, что в груди женщины сработала бомба направленного действия и разнесла ее туловище по заранее продуманной схеме.
Фабелю почудилось, что и его грудная клетка сейчас лопнет от внутреннего взрыва.
Вернер Мейер протиснулся мимо судебного фотографа и теперь стоял рядом с гаупткомиссаром – бледный как полотно.
– Опять он… – сказал Вернер Мейер. – Паршиво, шеф. Очень паршиво. У нас тут гуляет на свободе всем садистам садист.
Фабель с трудом оторвал взгляд от трупа – этот ужас гипнотически приковывал к себе. Сделав глубокий вдох и стряхнув отупелость, он повернулся к Паулю Линдеманну:
– Свидетели?
– Ни одного. Не спрашивайте меня, как можно учинить такое – и ни одним звуком не привлечь внимание соседей. Но факт есть факт. Никто ничего не слышал и не видел. Врут или не врут – не знаю.
– Следы взлома?
Пауль покачал головой:
– По словам парня, который ее нашел, дверь была приоткрыта. Однако следы взлома отсутствуют.
Фабель подошел к трупу поближе. То, что никто ничего не слышал, в его глазах усугубляло жуть происшедшего. Женщине не была дарована даже такая малость, как выкричать свой ужас и проститься с миром громко. Она умерла в одиночку и в тишине. Подробности Фабель вообразить не мог и не хотел – хотя результат был перед ними позволял реконструировать все детали. Он понимал одно: последние минуты жизни она провела во вселенской пустыне, наедине с убивавшим ее нелюдем.
Фабель заставил себя вглядеться в забрызганное кровью лицо. Рот приоткрыт, глаза широко распахнуты. В глазах ни ужаса, ни ненависти, ни даже отрешенного покоя. Пустые глаза без всякого выражения – как у куклы. Теперь нельзя было угадать, что за человек был за этим лицом. Патологоанатом Мёллер, в маске и шапочке и в белом медицинском одноразовом комбинезоне, склонился над телом и пристально изучал вскрытую грудь. Нетерпеливым жестом он отогнал Фабеля от кровати: не путайтесь под ногами!
Фабель перешел к осмотру помещения. Труп – объект не только пространства, но и времени. Он являет собой момент убийства – событие. В правильно зафиксированном месте преступления все вокруг принадлежит времени до или после события. Фабель внимательно оглядывал комнату, пробуя вообразить ее пустой, без суетящихся полицейских и судмедэкспертов. Даром что маленькая, комната не была загромождена мебелью. И опять бросалась в глаза безликость: не уютное гнездышко, а чисто функциональное помещение. На туалетном столике к лампе тулилась небольшая выцветшая фотография – пожалуй, единственная по-настоящему личная вещь. На стене висела внушительного размера литография: лежащая нагая женщина с полуприкрытыми в эротической истоме глазами. Редкая женщина выберет такую картину для собственного созерцания!.. Очень широкое зеркало в человеческий рост было установлено на той стене, за которой была кухня. В нем отражалась кровать. На ночном столике стояла плетеная корзинка с разноцветными упаковками презервативов.
Фабель повернулся к Анне Вольф и спросил:
– Проститутка?
– Похоже на то. Однако в картотеке отдела нравов на Давидштрассе не значилась. – Анна выглядела бледнее всех в комнате – наверное, из-за контраста с черными как смоль волосами. Фабель заметил, что она старательно избегает смотреть в сторону выпотрошенного трупа. – А вот парень, который ее нашел, – персона нам очень даже известная.
– Да ну?
– Фамилия Клугманн. Бывший гамбургский полицейский.
– А точнее?
– Работал в мобильной оперативной группе. Утверждает, что был другом убитой… Квартиру арендовал он.
– Что значит «утверждает»?
Тут в разговор вмешался Пауль:
– Местные ребята подозревают, что он был ее сутенером.
– Стоп, стоп! – воскликнул Фабель, сердито косясь на Пауля Линдеманна. – Из оперативной группы – и в сутенеры? Что-то у тебя очень буйная фантазия!
– Мы думаем, это более чем вероятно. Да, Клугманн действительно работал в МОГе, но его оттуда выперли.
– За что?
Вопрос перехватила Анна Вольф:
– Похоже, заразился дурными привычками и стал приторговывать наркотиками. Поймали с небольшим количеством кокаина и с треском уволили. Пошел под суд, однако отделался условным приговором. Государственный обвинитель не очень рвался упечь в тюрьму полицейского из спецотряда – «за несколько несчастных граммов кокаина»… Клугманн до конца стоял на том, что наркотик держал для личного пользования.