Ладинец

Елена промолчала, отвернулась, но через малое время очнулась, взяла чистый котелок и пошла к Власию. Присела рядом на поваленное дерево и заговорила:
– Знала бы раньше, что так оно бывает, отца бы лелеяла, как икону пресвятую. Влас, я и ведать не ведала, как неподъемно бремя ратное. Сколь душ загублено, сколь крови пролито. По глупости, по неведенью думала, что моя доля тяжела. Маяться в тереме, света белого не видеть, ждать участи своей и жить с мужем навязанным, постылым. А что за меня мужи храбрые ратятся, жизнь свою отдают, не разумела. Ты вот едва жизни не лишился… Видала я, как ты ворога-то сёк…
Влас забыл, как дышать. Голос ее тряский пробрал боярича до самых глубин, взгляд печальный по сердцу мазнул словно ножом острым. А она пытки той не прекратила, добавила тоски-печали:
– Ведь из-за меня все, Влас. Я виноватая и казна моя, будь она трижды проклята! – замерзшие персты в кулаки сжала. – Как теперь грех такой замаливать?
Не ответить нельзя, а и говорить-то не хотелось…
– Не твоя, Елена. Моя вина. – И едва не ослеп от взгляда ее яркого. – Не доглядел я, не додумал. Не знал, что под боком такая сила вражья схоронилась. А знать должен был. Возгордился род наш, в а с того и стал в небо глядеть, а не по сторонам. Привыкли, что Зотовы с заката прикрывают, а раздумать о том, что с ляхами задружатся, не смогли. Это мой грех, а стало быть, мне и ответ держать.
– Влас, дурное говоришь, – Елена кулаком озябшим по коленке своей стукнула. – Как тебе знать, коли мы и сами не ведали? И что ж теперь, а, Власий?
Он голову опустил, глядел под ноги. Тишина разливалась по лесу, только ручей шептал тихонько, скакал через камни, бежал к реке полноводной.
– Нестора достану, – сжал зубы, набычился. – И болячку ляшскую с наших земель сковырну. Лавру вернем боярский стол. Зотово наново оплотом станет. А как меня за глупость наказывать, то богу решать. Все приму. И хватит о том, Елена.
Она смолчала, тем и удивила Власия. Ведь привык, что во всем супротив, что к любому его слову цепляется. А оно вон как: понимает, размысливает не хуже иного мужика, видит, где настоящее, а где пустой звон.
– Не инако чудо случилось, и у Елены Ефимовны язык отсох. Чего молишь-то? Ай, слова закончились? – почуял, что плакать вздумала, да и решил повеселить девушку.
– Для тебя найдется, как не найтись. Раззвонился тут на весь лес! Вставай нето! Тряпицу на плече сменить надо! Или тебя снова волоком тащить, медведина неподъемная?! – гневалась, персты сжимала.
– А зачем тащила-то, Елена? – боярич нарочито важно бровь вскинул. – Оставила бы там лежать, а сама в скит. Что? Ты туда ведь рвалась, ай не так? А тут такой случай. Жених кончился, теперь сама себе голова и хозяйка. Ужель полюбился я тебе, боярышня? Да так крепко, что бросить не смогла?
Пыжился, но ответа ждал не без интереса.
– А по дурости! – взъярилась Елена, вскочила с дерева и ногой топнула. – Знала бы, что ты ехидна такая, ни в жизнь не потащила бы! Сама бы землей закидала и креста на могилку не воткнула!
Влас не удержал на лице надменности, засмеялся в голос, да так звонко, что из кустов птичья стая прыснула, крылами и клекотом тишину растревожила.
– Ах ты! – схватилась за котелок и замахнулась. – Сидит тут, грохочет! Вот стукну промеж глаз!
Влас рукой махнул, мол, уймись, а потом рукавом рубахи глаза утирал: от смеха слезы выступили.
– Елена, вот не ведаю в какой скит тебе дорога. Для таких сварливиц не выдумали еще пристанища. Ой, уморила.
А потом смотрел, как она дышала часто, как грудь ее под теплым зипуном вздымалась высоко. Все думал, что кинется на него с кулаками, а она ничего, продышалась и отвернулась. Но косу за спину перекинула с такой злобой, да так гордо пошла к ели, что Влас смолчал. Брел, спотыкаясь, за невестой своей бо ярой, и разумел, что если б не была девка такой упёртой и смелой, он бы сейчас на лес не любовался, а лежал на поляне лесной порубленный и мертвый.
Доковылял до лежанки своей, уселся и привалился к еловому стволу устало. Дух перевел и стал смотреть, как колдует боярская дочка над котелком: воду льет, травы кидает. Приметил, что губы у нее яркие, и когда занята делом, прикусывает нижнюю белыми зубами, а брови красивые сводит к тонкому переносью и становится краше.
– Елена, выдвигаться нам надо. Если за два дня нас не нашли, значит, заминка вышла, – более ничего не сказал, чтобы не тревожить боярышню.
Догадывался Влас о том, что случилось скверное. Иначе отцовский отряд уже давно осел в Шалках и искал их обоих.
– А то как же. Надо. Вот токмо крылья отрастим и двинемся, – язвила, надсмехалась.
Влас щекой дернул, кулак сжал.
– Не шутки шуткую. Собирай скарб, может и пригодится, – уперся здоровой рукой в землю и на ноги встал.
Покачался, немощный, минуту малую, поднял доспех, меч и пошел к коню. Уцепил рукой поводья, проверил узду, седло подергал, устроил добро в сумах переметных. А уж потом и понял, что Елена у него за спиной стоит.
– Влас, не пойму я, ты полоумный али как? Куда собрался? Едва от смерти сбежал, а уж обратно захотел? Рана только-только закрылась. Ведь помрешь, – увещевала спокойно.
– А ты на что? – молвил и довольно смотрел, как изумленно захлопала ресницами Еленка. – Сядешь позади меня и держать станешь. И смотри, жениха по дороге-то не оброни.
– Не поеду, – головой замотала, – бей, калечь, а не поеду.
– Надо, Елена, – шутки прекратил и глядел сурово. – А если ищут нас не токмо сомовские, а и зотовские? Считай, свезло нам, что не нашли. Взяли бы теплыми. Тебя за косу к Нестору, а меня на тот свет за грехи отвечать. Про Лавра надо вызнать, что и как. Уразумела? Так чего стоишь истуканом?
– Про Лавра я и так отвечу! – уперла руки в бока. – Убёг. Инако не тащил бы меня тот…ну тот… Все выспрашивал, где брат. Мыслю, что не нашли его.
Влас аж подкинулся!
– А чего молчала?! Вот все девки одинаковые! Стрекочут обо всем, окормя главного! Свиристелка!
– Вон как? Свиристелка?! Я смотрю ты прям птица важная! Вся из себя умная! Давай, скачи нето! А коли по дороге помрешь, так и туда тебе дорога! Одним дурнем меньше!
– Елена, я тебя упреждал, чтобы не перечила? Упреждал! Теперь не обессудь! – и двинулся к ней.
Она отскочила и глаза распахнула, словно не веря, что обидеть может. Да Влас и не хотел, но уж очень злила непокорная девка. Пока шагал к боярышне, осознал, что не за себя она тревожится, не о себе печется, а о нем. На том и споткнулся, остановился и задумался.
– Сдюжим, Елена. Ты подмогой станешь. Нельзя тут оставаться, пойми ты.
Она злобу погасила, кивнула и пошла к кострищу. Хлопотала не бездумно: травяную кашицу завернула в чистую холстинку, свернула мятели, в переметную суму сложила ложки и котелок. Прихватила большой лук, колчан тугой на плечо вскинула и огляделась – не забыла ли чего.