Ладинец

Потом встал и принялся надевать на себя поддоспешник теплый, вслед за ним бездумно нахлабучил шапку, а уж потом остановился.
– Проха, Ероха! Вставайте. Ехать надо.
– Власий, ты никак занемог, – осипший голос Прохи прошелестел по полутемной ложнице. – Все неймется тебе. Куда теперь-то?
– В скит. Немедля.
– Что? Ты что заполошился, а?
Власий промолчал, не стал говорить, а все с того, что и сам не знал, почудилось ему иль нет. Одно разумел крепко – Еленке худо, инако не звала бы его, не кричала раненой птахой, и не снился бы ему бледный лик Рябинки с окаянными синими глазами.
Без малого через час десяток ратных уж был верхами, дожидались Савку Дикого.
– Власий, этот упырь едва задницей шевелит. Ворчит, как бабка моя, царствие ей небесное! То сапоги ему не те, то морозно, то хари ему наши не по вкусу! – Проха злился, высказывал бояричу. – Ить какой паскудыш, а?!
– Некогда мне его дожидаться! Пусть тут сидит, ирод, коли с лавки слезть не может!
– Да ты толком обскажи, с чего такой переполох-то?
– Не знаю, Прох. Не знаю! Беда, не инако, – Власий тревожился, а Чубарый под ним то чуял и притоптывал, ушами прядал, ярился. – Да где леший этот?! Не явится сей миг, без него уйдем!
– Ты совсем ополоумел, Влас? Куда без Савки-то? А ну как посекут? Я тебе пуп не залатаю! Окромя его некому!
В тот миг показался Савелий верхом на смирной кобыле: мужик крепкий, ратник дюжий, но едва ли не самого скверного нрава из всех, кого Власий помнил.
– Поспешай! – прокричал боярич и вывел Чубарого за ворота.
Так и гнал людей почитай без продыху. На четвертый день с рассветом были у скита. Домок Еленкин показался в снежной хмари, увиделся Власию черным пятном, с того боярич и вовсе покрылся холодным потом. Беду почуял.
К крыльцу подлетел первым, увидал, как дверь распахнулась и на пороге показалась Елена. Влас и навовсе разум обронил! Соскочил с Чубки, бросился к бледной своей Рябинке.
– Елена, что?!
Она покачнулась, будто тростинка тронутая ветром, и пошла к нему.
– Влас…Влас… – уронила голову ему на грудь, крепко ухватилась за ворот шубы. – Лавруша…Лавруша отходит…
Власий обнял боярышню, прижал к себе, а потом обхватил за плечи и повел в дом. Услыхал только, как за спиной по сеням забухали тяжелые сапоги ближников.
– Ероха, сей миг Савку сюда! Проха, людей в ратную избу, – говорил, а Елены из руки не выпускал. Она и не рвалась, будто замерла, заледенела, обернулась камнем.
Ближников словно ветром сдуло, а уж потом скрипнула дверца гридни, показались дядька Петр и Терентий Зотов.
– Власка, да как ты…как тут-то? Не инако бог послал. Беда у нас. Боярич отходит. Уж сколь дён мается, а вот нынче совсем плох сделался, – Пётр ссутулился, будто старше стал.
Откуда-то сбоку показалась заплаканная Светлана, а за ней Ольга. Обе молчали, глаза опускали, вытирали мокрые от слез щеки рукавами.
– Ништо. Сейчас Савка придет, поглядит, – гладил Елену по теплым волосам. – Да что вы тут, совсем обезумели? Тетка Светлана, вели воды греть. Ольга, спроворь светец. Терентий, Пётр пойдите, Савку поторопите. Лешак этот без пинка и в мир иной не уйдет!
И зашевелились все, словно ветром свежим их овеяло. Захлопали двери, затопотали ноги по скрипучему полу.
– Елена, голубка моя, ну что ты, – утешал, прижимал к себе притихшую боярышню. – Тут я, тут. С тобой.
Все гладил по голове, по плечам, разумея, что не слышит его любая, не понимает слов. С того ухватил обеими руками милое личико ее, поднял к себе и заглянул в глаза дорогие. А в них ни слезинки, одно лишь только горе неизбывное, муть темная, беспросветная. И ведь до того смотрела тоскливо, хоть самому вой.
Сей миг вспомнил жену ратника, посеченного в бою. Та тоже не рыдала, когда весть получила о смерти мужа. Так и ходила, будто мертвая, пока стряпуха Ефимия не отхлестала по щекам вдовую. Та вздохнула раз-два, да и зарыдала, будто прорвался мешок с горюшком. А стряпуха все приговаривала:
– Эх ты, сердешная, как убивалась-то. Вон как горе-то глубоко взяло, аж слёз не дало. Ты поплачь, поплачь, горемычная. Легшее станет.
Стоял Власий, держал в руках Еленку, да не знал, то ли жалеть-целовать, то ли по щекам хлестать. Одно разумел – оставить ее такой никак неможно.
– Очнись! Очнись немедля! – встряхнул девушку крепенько. – Ты ли, Елена?! Каменеть не моги! А ну, голову подними сей миг! Ты брату нужна, так иди и помогай! Что руки-то повесила, что смотришь щенём писклявым?! – и еще раз встряхнул, да так сильно, что Еленкина голова дернулась, да упало на пол боярское очелье.
Она моргнула раз-другой, сжала кулаки и что есть силы ударила ими по груди Власовой.
– Орать?! – вмиг в себя пришла, высверкнула очами синими. – Медведина косматая! Ты где был?!
Власий только и успел, что рот открыть, а вот слова молвить не смог: в сенях показались Савка Дикой с Ерохой и оба дядьки. Еленка отпихнула рукой боярича и шагнула к огромадному ратнику.
– Ты Савка? – прошипела едва не змеей, взором таким одарила, что Савелий глаза выпучил и рот открыл. – Что встал? К бояричу ступай.
И вроде молвила тихо, а будто оглохли все: голос страшный, глаза блескучие, коса, словно хвост змеиный по груди вьется.
Савка, даром что нраву скверного, слова не сказал, да и пошагал покорно туда, куда указала Еленка. Все глаза пучил, да будто обезмолвел совсем. Дверь ложницы затворилась накрепко за ратным и боярской дочкой, а в сенях остались стоять и чесать макушки четыре дюжих мужика.
– Сильна… – прошептал Ероха, сдвигая шапку меховую со лба. – Власий, ты видал когда, чтоб Савка шел, куда послали, как теля слюнявый? Ить ни слова поперек… Аспид она. Аспид с косищей!
Власий, не глядя, выдал обидный подзатыльник ближнику, а оба поживших дядьки кивнули, мол, верно, боярышню оговаривать не моги.
Через миг показалась чернавка Агаша с горячим горшком в тряпице, следом за ней поспешали тетка Светлана и Ольга. Все взошли в ложницу, но и вышли скоро.
– Вон все! – кричал Савка. – Пошли отсель, кому сказано? Инако выпну! – а уж потом почтительно Елене. – И ты ступай, боярышня. Нечего тебе тут. Сделаю, сам все сделаю. Иди, Христа ради.
Елена на пороге замешкалась, видать, уходить не желала от братца болезного.
– Иди, не тревожься. Вели сала шмат принесть и золы миску, – Савка вроде уговаривал, с того Елена кивнула, вышла в сени и дверь за собой прикрыла.
Бровь изогнула, глядя на Агашу, а та мигом развернулась и убежала, видно поняла, что надобно хозяйке.
– Власий Захарович, прости, не приветила как должно, – Елена положила урядный поклон. – Умойся с дороги. Девчонка сведёт. Варя, где ты есть?!