Ладинец

– Ну… – помялась, – растоплю нето, воды нагрею. Я скоренько, Ленушка, чай не париться вздумали.
Положила узелок на лавку, оглядела все вокруг, а Еленкиного чистого и не увидела. Снова удивилась, но смолчала, пошла огонь вздувать. Пока поленья жаром наливались, вернулась к посестре и принялась снимать с себя одежки. И наново показалось странным, что Еленка так и не двинулась с места: рубахи не скинула, летника не подобрала. Сунулась поднять и удивилась: на полу под лавкой лежала опояска мужская. Ольга вмиг признала в ней Власово добришко, чай, токмо у боярича такая широкая и не шитая. Знала, что не любил богатством бахвалиться.
Хотела уж выспросить, а не успела: в предбанник вошла Агаша. Чернавка кивнула, мол, здравы будьте, а уж потом на Олю глянула, видать, думала об чем-то.
– Елена Ефимовна, вот узелок. Ты чай меня дожидалась. Там рубаха и зипунок теплый. В ложнице наряд невестин дожидается. Летник красный, очелье я взяла из сундука. А уж плат я накину опосля молитвы, боле некому. Светлана-то с утра исповедуется, – голос странный, сторожкий.
Боярышня поначалу удивилась, а ужо потом брови изогнула и сказала спокойно:
– Сюда клади, – указала рукой на лавку.
Оля наново изумилась: чего ж сидит, чего ж рубаху не скидывает?
– Давай помогу, Ленушка, – пошла к посестре, а та руку вперед выставила, упредила, мол, сама я, не тронь.
Олюшка уж хотела спрашивать, а тут чернавка влезла:
– Оленька, ступай в мыльню. Нагрелось уж, – и за плечи взяла, повернула к парной.
Оля и пошла, не инако, от удивления ничего и не сказала. Уж там опомнилась да рубаху скинула. Села на полок и стала ждать, а не ждалось, маялось. Наверно с того и приникла ухом к двери: ведь жуть как любопытно. А в предбаннике-то разговор уж дюже чудной шел:
– Снимай, Елена Ефимовна, рубаху, я приберу. И летник припрячу до времени. Гляну, может, еще залатаю, – голос Агаши такой ровный, уверенный.
– Молчи обо всем, Агаша.
– Как же болтать посмею, боярышня? Ить окромя добра ничего и не видала от тебя. Не приютила бы нас с дочкой, так и померли с голоду. Погоди, сядь. Сей миг травок запарю, сама тебя вымою.
– Не хлопочи.
– Силой брал? – Ольга едва не ойкнула, когда услыхала, что чернавка вопрошает.
– Ты в уме ли? – голос Еленкин построжел.
– Стало быть, лаской? Свезло.
– С тобой инако было?
– Всякое было, боярышня. Спроси лучше, чего не было. – Потом Оля ничего не услыхала, кроме шуршания и шагов. С того метнулась и уселась на полок, как ни в чем не бывало.
Сей миг вошла Еленка, за ней поспешала статная Агаша: обое нагие, ладные. А там уж и начали мыться-полоскаться. Чернавка сама обиходила боярышню: обмыла, волосы полила водой теплой. Ольга извертелась на полоке, все расспросить хотела посестру, но при Агаше не насмеливалась. Позже, когда чернавка ушла, окатившись наспех водицей, Ольга подсела ближе к посестре и заговорила вкрадчиво:
– Ленушка, милая, не таись. Ты ж мне самая-пресамая любимая сестреночка, – Олюшка тревожно заглядывала в глаза боярышне, ждала ответа честного, сердечного.
А Елена не ответила, голову опустила, закрылась волосами долгими от Оли, но та увидала улыбку: и радость в ней, и нега, и свет чудной. Молчали, слов не говорили, сидели так долгонько, пока Оля не прошептала:
– Скажи, сладко было?
– Сладко, Оля. Словами то не обскажешь, да и к чему? Чай сама невеста, так все узнаешь вскорости.
Оля обняла счастливую Елену, поцеловала в плечо и улыбнулась. А уж потом засмеялись обе, не инако от бытия молодого, которое блазнилось нынче светлым и радостным до конца дней.
– Ой! Чего ж сидим? Еще косы чесать! Елена, голубушка, скоро в церкву! А тебе еще благословение принимать от дядьки Терентия! Поспешать надо! – Оля вскочила, потянула за собой посестру и принялась хлопотать над счастливой невестой.
Волосы расчесала, разложила по плечам, сушить принялась. Потом уж вскинула на Еленку рубаху невестину – шитую, тонкую – оправила подол и расплакалась: не видала еще, чтоб Елена так хороша была, так мила и красива. А потом уж и затянула песню провожальную свадебную. Голосок-то слезливый, до того жалостный, что и боярышня принялась рыдать. Так бы и плакали, если б не Агаша:
– Обряд блюдете? – улыбнулась приветливо. – Жаль подружаек мало на боярской-то свадьбе. А и я что ль с вами, – уселась на лавку, лицо сморщила-скривила, а слез не нагнала.
Все трое переглянулись и засмеялись: в такой день и слезы должны быть от сердца, а не те, каких ждать надо, заставлять литься.
Посидели малое время, дождались пока косы просохнут и уж тогда пошли по хрусткому снежку в дом, наряжаться и дожидаться саней свадебных, дружек привечать. Олюшка хлопотала, вилась вокруг невесты, а та стояла смирно, да будто ничего не замечала, только улыбалась счастливо, глаза прикрывала. Может, мечтала о чем, а может, вспоминала отрадное.
Оля наново пригладила смоляные Еленкины волосы, сметала косу тугую, украсила гладкий лоб очельем боярским: и бусы на нем, и вышивка золоченая. Поверх невестиной рубахи накинула плотный летник из редкой багряницы с воротом златотканым. На ноги вздела чулочки, самой Олей и вязаные: тонкие белые, едва не выше колена. А уж потом и красные сапожки – женихов подарок. Усадила невесту задумчивую под образа и рядом села. Взяла за руку, и уж не отпускала.
Агаша металась по гридне, собирала Еленкин сундук, готовила боярышню к отъезду. Печальная была чернавка, напуганная, но до тех пор, пока Елена не молвила:
– Собирай дочь, пожитки свои увязывай. Дом-то опустеет вторым днем – Лавруша в Зотовку тронется. Одна тут не выживешь. Вот что, Агаша, раздумай, куда пойдешь? Деньгой не обижу, работала справно. Будет на то воля твоя, так заберу с собой в Сомовку. Варюшку сама пестовать стану, хочу для себя ближницу верную вырастить.
Оля сама едва не заплакала, когда Агаша кинулась в ноги боярышне:
– Дай тебе бог, Елена Ефимовна! – причитала чернавка. – Жизни не хватит с тобой расплатиться. При тебе буду верной псицей!
– Агаша, встань, – а вот Еленка голосом строга была. – Ты теперь ближница боярская, так кланяйся урядно. Головы опускать не смей ни перед кем, окромя ровни, бояр, государя и человека святого. Спину ровно держи, словами часто не сыпь. В сундуке моем возьми летник простой, вздень на себя и поневы с рубахой боле не носи. Варюшку обряди, сыщи одежки поновее. Обскажи ей, кто она теперь есть. В новый терем едем, так мне человек верный надобен. Поняла ли?
– Поняла, боярышня, – чернавка встала и выпрямилась, глаз уже не прятала. – В девках была у боярыни Котовой в терему.
Тут Олюшка встряла, любопытничала:
– Замуж выдали?
– Боярин ссильничал, обрюхатил, – Агаша и не подумала робеть. – Деньгу сунули в руку и отправили в деревню дальнюю. Там вдовой сказалась, мне и продали добрые люди домок невеликий. Жили справно, а ужо потом, когда ворог налетел, ничего и не осталось. Пошли с дочкой по миру.