Светоч

Рыжая помаялась малое время, но не выдержала и метнулась помочь. Человек – мужичок невысокий – улыбнулся ей и кивнул, мол, лишние руки завсегда в радость.
Владка жалостливо смотрела на подругу, разумея, что голод в ней неизбывный, вечный. По своей недоле редко бывала сыта, потому и ела завсегда жадно. Вздумай кто отнять ее кус, так и рычала бы не хуже самого Чермного.
– Опять лезет в думки, – Влада бормотала тихонько. – Кто ж ты, Глеб Чермный? Зачем боги тебя послали мне навстречу? Чего ждут?
Говорила сама с собой да и поняла – Светоч только при Глебе силу свою являет. Вмиг припомнила, что держала оберег в руке, когда дядька Вадим был опричь, еще и плечом её касался! Владка холодным потом покрылась: испугалась до дрожи. А малое время спустя, разумела – любопытничает больше, чем боится. Узрела в том замысел богов, и порешила смотреть тихонько за Чермным, примечать и раздумывать – к чему он попался ей в яви и как дар её иссякший через него течёт.
Насада шла скоро: ни волны высокой, ни дождя. Владка жизнь посреди леса вела, а тут и простор, и небо большое, без края и конца. Загляделась ведуничка на воды светлые, на облака сизые и зелень новую, не успевшую взрасти и потемнеть. Дышала глубоко, вольно, будто скинула с плеч давешние невзгоды. Радовалась за Добромилу, что ушла в Навь успокоенной, ждала встречи с Нежатой и глубоко в себе таила горячую надежду на проснувшийся дар.
Белянка принесла снеди: брюковку и кус хлебца с тонкой лентой вяленого мяса. Пожевали, пошептались о Глебе, которого рыжая боялась до икоты, а потом и запили все студеной водицей из большой бадьи, что стояла у бортеца невысокого. Так и день пересидели: успокоились, обнадежились.
– Таба-а-а-ань! К закату! Наля-а-а-аг! – у кормила громко кричал насадник. – Ночуем!
Насада послушно встала, дрогнула и пошла чуть назад по течению, а малое время спустя, прочно угнездилась близ пологого бережка. Работные шестами удержали, укрепили надёжно.
– Владка, и чего расселась? – шипела рыжая. – Шевелись, инако однодеревка без нас уйдет. Идем нето, кашеварить пора. Горяченького надобно.
Пришлось вставать с нагретого мягкого тюка и идти за Белянкой, которая уж бодро семенила к борту и тянула руки к работному, что сажал народец в лодчонку.
– Давай, красавица, подмогну! – молодой парень качнулся к Владе, но замер, глядя ей за спину.
– Ступай. Без тебя есть помощники. – Тихий голос Чермного прошелестел опавшей листвой.
Владка обернулась, едва не вскрикнула, когда увидала тёмный взгляд Глеба и вмиг припомнила рыжую, которая все твердила, что в глазах его лютых багрянец полыхает. Присмотрелась ведунья, но не приметила ничего, кроме суровости. Разве что чуть тоски потаённой.
– Что застыла? Уйдет лодка, так по воде придется. Ты рыба, чтоб плавать? – подхватил Владу, словно пёрышко какое и передал с рук на руки работному.
Владка задохнулась от силы, что потекла борзо по жилам, но и иссякла скоро: Глеб руки отнял проворно, будто ожёгся. Но и этого мига хватило, чтобы узрела ведунья малую толику Глебовой доли: пламень, дым чёрный и надсадные людские крики, а промеж того звон мечный и тошный хруст костей. Следом провидела злой лик отца его и горькие рыдания матери.
Пока провздыхалась ведунья, однодеревка уж ткнулась узким носом в бережок песчаный. Народ повыскочил и разбрелся кто куда. Белянка голодной псицей неотступно шагала за мужичком давешним, что нес в одной руке котёл большой, а в другой – мешок со снедью. Дядька Вадим ругался с работным, тот отбрёхивался, да так потешно, что люд посмеивался.
Малое время спустя, другая лодчонка пришла от насады. Владка отвернулась и зашагала подальше, не хотела наново смотреть во мрак Глебов: тоской окатывало, будто недугом сковывало. По пути поманила за собой Беляну и увела за сосны, на берег светлого и тихого Волхова. Там умылись, косы переметали, скинули надоевшие за долгую дорогу сапожки, дали роздых белым ножкам.
– Ау! Красавицы загорянские! Где притаились? – Дядька Вадим вышел из-за дерев. – Так и кулеша не пошамкаете. Что уставились, бестолковые? В большой семье ушами не хлопай, бери ложки и черпай в ряд.
– Благо тебе, дяденька, – Белянку как ветром сдуло, на бегу уж крикнула: – Владушка, чего ж ты? Идём скорее!
Влада и сама поднялась с тёплой травки, сапожки натянула, но уйти не позволил сивоусый:
– Постой-ка, ведунья, – замешкался, будто слова искал потерянные, – чую, девушка ты незлобливая. Гордая, то правда, но без лишней спеси. А ведь брата княжьего жена… Ты вот что, допрежде раздумай крепенько. Пойдешь в дом к Скору, знай, там ведь не мёдом намазано. Меньшицина доля солёная, слезами умоешься. Да и ведунья к тому ж. Надумаешь порваться с ним, я тебя обрат свезу. Дом-то есть?
И смотрел так жалостливо, что Владка сама едва не заплакала. Хотела одно говорить, а на язык вскочило иное:
– Ты что ж, дяденька, так обо мне печёшься? Ведь не родня тебе, не ближница… – и замолкла, зная наперед, что сивоусый станет говорить о тягостном.
– Дочка у меня была, Зимушка. Ласковая… – сглотнул, будто ком в горле застрял. – Дурёха… Ушла без моей воли меньшухой в дом к мужу, там и сгинула. Ты, чую, мужа-то любишь, с того и беды все. Как у моей пташечки… Угробили ее, работы не по силам взвалили. Так и ушла молодой, деток не дала, внуков нам с жёнкой не подарила. Вея моя после того сгорбилась, подалась. По сей день простить мне не может, что я род тот поганый не вырезал, за Зимушку не расквитался.
Владка слезы не удержала, смахнула со щеки прозрачную соль рукавом бабьей рубахи. Вспомнила Добромилу, что отговаривала от обряда с Нежатой. Потом легонько коснулась дара:
– Дядька Вадим, ты жёнку свою не ругай. Тяжко ей, и тебе тяжко. Горе такое вдвоём надо нести, а вы порознь. Ты домой вернись и поплачь с нею вместе. Верь мне, знаю, что так надо, – и положила ладонь на плечо пожившего воя.
Окатило даром, просветлело перед взором. Открылось Владке многое о сивоусом: боль его, мудрость, а промеж того истая любовь к родным сыновьям, жене и Глебу-племяннику. Не смогла отвернуться от горюшка чужого, тронула даром дядьку и влила в него малую каплю силушки. Горечь утраты исцелить не могла никак, то неизбывно и навечно, так хоть немного облегчить бремя тяжкое.
Вадим улыбнулся светло:
– Чудные дела. Вот побалакал с тобой и вроде легшее стало. А ведь непростая ты, Влада. Но добрая, хоть и гордячка, – почесал нос, раздумал: – Не ходи к Скорам, сгинешь. Не от работы, так жёнки Нежатины заклюют. Ведуний-то недолюбливают, а красавиц тем паче. В Новограде поселимся у ткача Кривого, посадника. Так ты сыщи меня, если совсем невмоготу станет. Дурью-то не майся, не терпи, как Зимка моя. Такая пава, как ты одна не останется. Лучшей доли ищи для себя, Влада, не жди, когда само в руки упадет. Разумела ли?
– Благо тебе, дяденька. Разумела. Я к мужу иду, не к чужому.
– Не к чужому, говоришь? За два года-то, чай, забыл какая ты. Эх, сердешная, на что надёжа твоя, не пойму, – Вадим вздохнул тяжко да и зашагал к поляне, где уж народец собрался вечерять.