Истории из легкой и мгновенной жизни

Четыре года я колесил по донбасским дорогам, накрутив тысячи и тысячи километров. Два года я носил форму и оружие, и вся машина моя пропахла оружием и никотином.

Всякий раз, переходя российскую границу, я провожу осмотр своего собственного автомобиля, находя то там, то здесь завалившийся магазин, гранату или одинокий патрон, спрятавшийся под сиденьем. Статья, между прочим, уголовная. Никому не докажешь потом, что я профессиональный сепаратист, и мой переезд на Донбасс спокойно комментировали такие люди, как пресс-секретарь российского президента и глава МИД.

Этим летом я решил демобилизоваться; два года – больше, чем «срочка» в наши дни; дел в большой России накопилось много, и ещё организм мягко намекнул мне, что не мешало бы снять с него часть нагрузок.

Ладно-ладно, успокойся, скоро отдохнёшь, – отмахнулся я.

Я демобилизовался, пару дней попраздновав в Донецке это событие; с утра, проспав пять часов, сел за руль, и к вечеру, проехав под полторы тысячи километров в один заход, уже был на своей перевалочной базе под Москвой. Я сто раз так делал.

Со мной приехали два моих ополченца – бойцы, помогающие мне не только в делах военных, но и мирных.

Мы выпили чаю – на этот раз действительно чаю, – и легли спать.

У меня было, как всегда, прекрасное настроение, и отличное самочувствие. У меня никогда ничего не болит, я даже не простужался лет двадцать, я никогда ничего не лечил, у меня не бывает ни головокружений, ни похмелья, ни колик, ни спазмов, ни чего-либо другого, у меня даже все зубы с детства – свои, хотя их столько раз могли выбить, да и какие кости я только ими не грыз – но свои зубы, свои, – и все органы до сих пор работали безотказно, поэтому я до сих пор толком не знаю, где у меня и что внутри располагается.

Я проспал полчаса, проснулся в полночь, и не понял, что происходит. Ну, то есть, у меня болело всё и сразу. Всё тело целиком. Ещё через полчаса я твёрдо осознал, что умираю, и решил по возможности проследить этот процесс; такого со мной ещё не бывало, а это любопытно.

Я пытался лежать, стоять, прыгать, я прочёл сотню раз подряд «Отче наш», я выпил пару «бейсболок» – обезболивающих таблеток, которые есть у большинства бойцов армии ДНР на случай ранения, – мне ничего не помогало.

Я ходил и ползал по своей комнате с полуночи до шести утра, не спав ни минуты.

Кажется, я периодически рычал.

В шесть утра я позвонил своей помощнице и попросил заказать мне приём в клинике и вызвать такси. Бойцов я будить не стал. Таким они меня не видели, и у меня не было никакого желания, чтоб они вообще могли предположить во мне хоть одну человеческую слабость.

В машине я продолжал умирать, и водитель смотрел на меня в зеркало заднего вида с видимым опасением, что меня не довезёт.

В клинике я дошёл до своего терапевта на полностью севших батарейках, и только природная воспитанность по инерции мешала мне заорать в голос, чтоб мне вкололи все обезболивающие сразу.

Клиника оказалась отличной: за час они меня стремительно изучили, и сообщили, что на фоне хронического стресса, хронического недосыпа, хронического не пойми чем и как питания, хронического курения и распития чего угодно, – у меня немного отказывают большинство органов, каждый по-своему. У меня давление, лейкоциты, бляшки, и ещё чёрт знает что; информации было слишком много, и я запомнил её только обрывочно. Но они мне всё записали, чтоб мне было что почитать вечерами.

Медсёстры обкололи меня но-шпой, которая так и не снимала болевой синдром ещё часа три-четыре, как будто мне вкололи детской водички.

Когда боль всё-таки начала отходить, я вспомнил рассказы своего деда, пулемётчика Второй мировой. Он вспоминал, как его однополчане и он сам четыре года спали в окопах, ползали в снегах и в грязях, жрали кое-как, спали когда придётся, – и не болели. Но едва кончилась война, минимум четверть личного состава вдруг разом, как минимум, простудилась, а вообще у ничем и никем не побеждённых мужиков полезли все болячки подряд; более того, солдаты и офицеры, пережившие то, что нам и не снилось, вдруг начали повально умирать от каких-то нелепых инфекций.

Я отказался от госпитализации, вернулся на свою перевалочную базу, лёг под три одеяла, потому что меня бил дичайший озноб. Зашли мои бойцы, взяли список лекарств и уехали за ними.

Вернулись через полчаса, привезли таблеток и много минеральной воды.

Потом ещё раз молча уехали, и вернулись ещё с одним одеялом, с электрокамином, который молча подключили и пододвинули к кровати, с нарезанными овощами, какими-то паровыми котлетами, чаем и шоколадом. Всё разложили на столике и, тихо выходя, сказали: «Покушай, Николаич, как сможешь. Стучи, мы за стенкой».

Не хватало ещё расплакаться, подумал я.

Заснул и проспал всю ночь.

Всё у меня будет хорошо. Организм, прости меня. Ты отлично себя вёл все эти годы. Я вообще не знал, как тебя зовут. Спасибо, что напомнил. Будем знакомы.





Не бросайте камень первым




Русский человек – честный, искренний, страстный. Меня только стало иногда пугать, что он свою мысль думает недолго. Думает-думает – и потом забывает, как и не было её. И если встретит свою мысль год или десять спустя, может вцепиться ей в лицо.

Например, русский человек уважает Сталина.

Согласно опросам, у нас две трети страны оценивает его деятельность либо хорошо, либо с печальным пониманием обстоятельств.

А почему Сталин? А потому что русский человек уважает порядок.

Но двадцать лет назад две трети населения Сталина ненавидели. И зачастую – те же самые люди, просто они теперь в этом себе не признаю́тся.

Почему? Потому что людям претило насилие.

Мне понятны и вторые, и первые побуждения – но надо как-то, право слово, отдавать отчёт себе в том, что этот дуализм находится конкретно в вашей голове.

Ещё русский человек уважает Есенина и Высоцкого. Потому что уважает талант. И жалеет их. И прощает им всё. Они же умерли. Теперь им можно всё простить.


И я смотрю на русского человека и теряюсь иногда.

Вот сейчас у одного моего знакомого музыканта, какими-то, э-э, чудаками из правоохранительных органов обвиняемого в экстремизме, запрещают концерт за концертом.

Его арестовывают за мелкие правонарушения и держат в кутузке.

А он очень талантливый. Очень любит Родину. И никакого экстремизма в его песнях нет.

Но, знаете, я поражён, какие мне комментарии пишут в соцсетях в огромном количестве. Люди кричат: а нечего! А пусть суд разберётся! А я вообще не знаю, кто это!

Но если не знаешь, зачем высказываешься?

Сажают ли моего знакомого режиссёра, моего знакомого политического активиста, – во всех случаях слишком много вопросов к суду, слишком заметны белые нитки политической конъюнктуры, слишком уши торчат, – но русский человек говорит: надо всё по закону; говорит: преступник должен сидеть в тюрьме; смутьянам там самое место; и ворам тоже.

Так говорит.

Всё время забывая, что произносивший эти речи герой Высоцкого едва не усадил за решётку невинного человека, которого играл артист Юрский.

Забывая, что если по закону – надо, к примеру, посадить всех, кто ездил не только воевать на Донбасс, но даже в Крым отдыхать. Разные бывают, знаете ли, законы. А ещё законы – меняются.

Сегодня за одно ордена дают, а завтра в тюрьму тащат.

Но русский человек на прошлое не оглядывается, он смотрит на тех, кого судят сегодня, и упрямо повторяет: Сталина на них нет.

Послушайте, друзья мои.

Сталин бо́льшую часть своей жизни был бунтовщиком и революционером. Он нарушал законы и делал это профессионально. То есть нарушать законы было его профессией. Он ничего, в сущности, не делал другого, помимо нарушения законов.

Показательный случай стоит привести. Уже во время Отечественной, предлагая Рокоссовскому возглавить фронт, Сталин слышит в ответ: «Я не могу. Я сидел в тюрьме», – на что спокойно отвечает: «Ну и что? Я тоже сидел в тюрьме».

Сталин наглядным образом не сделал разницы между царской и советской тюрьмой, отлично понимая, что жизнь сложна, бывает всякое, и вообще: не зарекайся.

При всём том, что Сталин был тиран, деспот, кровопийца, – он показал в этом случае русский подход.

Помните, такие стихи у Есенина были:

Затерялась Русь в Мордве и Чуди,

Нипочём ей страх.

И идут по той дороге люди,

Люди в кандалах.

Все они убийцы или воры,

Как судил им рок.

Полюбил я грустные их взоры

С впадинами щёк.





Слышите, что пишет русский национальный гений? Что он полюбил грустные взоры преступников!

И это – русский подход.

Русский подход – щемящая нежность Василия Шукшина к преступнику Егору Прокудину из «Калины красной».

Русский подход – человекооправдание самого Высоцкого – а не его Жеглова из кино, – описавшего в своих песнях «дурное общество», душой которого он был, воспев десятки, если не сотни, уголовников, жуликов, заключенных, маргиналов – уже посаженных или ещё гуляющих на свободе.

Собственно, на упомянутого Есенина было заведено 13 дел – и, знаете, все в силу весомых, ненадуманных причин. Его вполне могли бы посадить. По закону, как вы говорите.

Ну и Высоцкого – тем более: за уход от налогов, «левые» концерты, езду за рулём в пьяном виде, нарушение правил дорожного движения в самых злостных формах и употребление наркотиков.

Стоило бы тогда за них заступаться или нет – вот в чём вопрос.

Я считаю, что стоило бы. Всегда стоит заступаться за близких людей. А вы бы кричали: пусть сидят, пусть по закону?

Ответьте себе честно.