Сохраняя веру

Уже не в первый раз я спрашиваю себя, кто же составляет многотысячную аудиторию Петры Саганофф.

– Там показывали Колина. И Малкольма Меца. Они давали интервью перед зданием суда. Колин рассказывал, какой опасности я подвергаю Веру, и чуть не плакал.

– Вы не должны беспокоиться о том, как ваша ситуация освещается в СМИ. Решение, слава богу, принимает судья, а он…

– Мне кажется, я должна разрешить Петре Саганофф прийти к нам и поснимать Веру.

– Что вы должны? – На несколько секунд Джоан удивленно замолкает, и я почти физически ощущаю овладевшее ею напряжение. – Как ваш юрист, я вам категорически не рекомендую так поступать.

– Я понимаю, Джоан: к слушанию это прямого отношения не имеет. Но судья должен увидеть, что Вера – нормальная девочка, которая играет в куклы и лего. И другие люди – те, кто принимает ее за какую-то там святую, – тоже пусть это увидят. Я не хочу, чтобы казалось, будто мне есть что скрывать.

– Мэрайя, вы путаете телестудию с залом суда, а этого делать нельзя.

– Нельзя просто сидеть и смотреть, как Колин забирает у меня дочь. Я не позволю ему навязывать людям ложное представление о нас. Мы и сами можем за себя говорить. – Подумав, я добавляю: – Однажды мой бывший муж уже заставил меня пережить нечто подобное. Второй раз я это терпеть не намерена.

Слышно, как Джоан постукивает чем-то – пальцем? карандашом? – по телефону.

– Прежде всего никаких интервью. – Она начинает диктовать условия. – Ни с вами, ни с Верой. Максимум пятнадцатиминутный сюжет. В каких комнатах они будут снимать, нужно заранее прописать в договоре. И не подписывайте ни единой бумажки, не показав ее мне.

– Хорошо.

– Теперь из-за вас придется смотреть эту идиотскую передачу.

– Мне жаль.

– Мне тоже.





Лейси Родригес предпочитает начинать любое дело с начала. А шумиха вокруг Веры Уайт началась, кажется, с воскрешения бабушки. Достав из своей вместительной сумки блокнот, она улыбается доктору Питеру Уиверу, кардиологу, который обследовал Милли Эпштейн. Мужчина он привлекательный, но скучный.

– Я понимаю, миз Родригес, – говорит он, распластав ладони по столу. – Вы просто делаете свою работу. Но и вы меня поймите: я не вправе разглашать информацию о пациентах.

Лейси включает самую яркую из своих улыбок:

– А я вас и не прошу. Честно говоря, адвокат, с которым я работаю, интересуется не столько самой миссис Эпштейн, сколько ее дочерью и внучкой.

– Я их совсем не знаю, – отвечает врач, моргая. – До меня, естественно, дошли слухи, которые циркулируют по всему городу, но никаких медицинских подтверждений факта исцеления у меня нет. Само то, что миссис Эпштейн вернулась к жизни, – для меня загадка. Я не берусь выдвигать гипотезы относительно того, как это произошло.

– Понимаю, – произносит Лейси, делая вид, что записывает за доктором Уивером каждое слово, хотя на самом деле он пока не сказал ничего ценного.

– Я видел миссис Уайт только у постели ее матери и потом, когда они вместе приходили на обследование.

– Миссис Уайт не показалась вам… хрупкой? Или нервной?

– В такой ситуации любой человек нервничал бы. Могу только сказать, что в целом она произвела на меня впечатление женщины, очень оберегающей свою мать. – Доктор качает головой, перематывая ленту воспоминаний. – И дочь.

– Не могли бы вы пояснить на примере?

– Когда мы делали миссис Эпштейн кардиограмму с нагрузкой, оператор, который это снимал, захватил в кадр девочку, сидевшую на заднем плане, и…

– Извините, как вы сказали? Вы снимали процедуру обследования на видеокамеру?

– Не мы, а Иэн Флетчер, телеведущий. С письменного согласия миссис Эпштейн и руководства больницы. Этот материал наверняка уже был в эфире. Так вот, я это к тому говорю, что миссис Уайт явно не хотела, чтобы ее дочку снимали. И даже всячески препятствовала этому. Набросилась на оператора с криками, толкнула его… В общем, продемонстрировала мощный материнский инстинкт в действии. – Врач улыбается, словно бы извиняясь. – Как видите, я не могу вам сообщить ничего такого, что было бы для вас полезно.

Ошибаетесь, думает Лейси, улыбаясь в ответ.





2 ноября 1999 года

Кензи ван дер Ховен – потомственный юрист. Ее прадедушка основал одну из старейших бостонских адвокатских контор «Ван дер Ховен и Вайсс», где работали и отец, и мать Кензи, и пятеро старших братьев. Родители были почти уверены, что шестой ребенок тоже окажется мальчиком, и заранее придумали, как его назовут.

К большому замешательству школьных учителей, девочка росла под мужским именем Кеннет. Сама она предпочитала уменьшительный вариант, но родители ее в этом не поддерживали. По давней семейной традиции она продолжила образование на юридическом факультете Гарвардского университета, окончила его и выступила в качестве адвоката на пяти процессах. А потом поняла, что не хочет быть такой, какой ее желают видеть другие. Официально переименовала себя в Кензи и сменила специализацию: стала исполнять обязанности опекуна детей, чьи родители судятся.

Работать с судьей Ротботтэмом ей уже доводилось не раз. Она считает судью справедливым, хотя и знает о его пристрастии к бродвейским мюзиклам с участием Ширли Джонс. Вчера он позвонил Кензи по поводу Уайтов, и она сразу же согласилась взяться за это дело.

– Должен вас предупредить, – сказал Ротботтэм, – это будет что-то с чем-то.


Сейчас, обводя взглядом толпу перед белым фермерским домом, Кензи понимает, о чем судья говорил. До сих пор она не связывала фамилию Уайт со всплеском религиозной жизни в Нью-Ханаане. В большинстве газетных статей Вера фигурировала просто как «ребенок»: так создавалась иллюзия неприкосновенности частной жизни несовершеннолетней. Ну а теперь Кензи видит… нечто неописуемое! Люди небольшими группками ютятся в палатках, готовят еду на спиртовках. Есть здесь и инвалиды в колясках: у одних скрючены ноги, у других отсутствующий неосмысленный взгляд, за некоторыми несут капельницу. Монашки, в черных одеяниях похожие на пингвинов, семенят по опавшим листьям, читая молитвы и помогая больным. А журналисты держатся особняком: кучкуются возле микроавтобусов со своими операторами. Эффектные наряды телерепортеров выглядят в толпе верующих как цветы на промерзшей ноябрьской земле.

И с какого, черт возьми, бока подступиться к этому делу?!

Кензи начинает пробираться сквозь гущу людских тел, решая добраться до входной двери, чтобы увидеть Мэрайю Уайт. Через пять минут, спотыкаясь о спальные мешки и путаясь в проводах, Кензи останавливается. Где-то здесь должен быть полицейский; она увидела его машину на краю частной территории. При работе с подопечными Кензи и раньше приходилось обращаться за помощью к представителям органов правопорядка, но не для контроля толпы.

– Это какое-то светопреставление, правда? – смеется Кензи, поворачиваясь к женщине, стоящей рядом. – Вы здесь, наверное, уже давно, раз заняли такое удобное местечко. Ждете Веру?

– Я нет английский, – произносит женщина, растягивая тонкие губы. – Sprechen Sie Deutsch?

Отлично! Из нескольких сот людей я умудрилась выбрать того, кто меня не понимает, думает Кензи и прикрывает глаза, мысленно прикидывая: суд состоится через пять недель. За это время нужно опросить всех, кто общался с Верой как минимум с августа, разобраться в истории воскрешения бабушки, а также завоевать доверие самой девочки.

Чтобы справиться с такой работой за такой срок, по-видимому, нужно чудо.





Убирая в шкаф Верины туфли, я замечаю, что кто-то фотографирует меня через боковое окно у парадной двери. Я распахиваю ее:

– Извините, не могли бы вы…

Мужчина щелкает мне в лицо своей «лейкой» и, сказав спасибо, убегает.

– Боже, – бормочу я, застыв на пороге.

Мамина машина ползет по подъездной дорожке. В полумиле от дома люди облепляют автомобиль так, что двигаться дальше невозможно. Мама останавливается. Она ездила к себе домой за вещами и теперь возвращается с чемоданом. Решила на время переехать к нам. Это лучше, чем каждый день мотаться туда-сюда, отбиваясь от репортеров. Когда она выходит из машины, человек с «лейкой» и ее фотографирует крупным планом. Сумасшедшие почитатели скандируют имя Веры. Сегодня они все почему-то стоят ближе к дому, чем положено.

Мама, спотыкаясь, взбегает на крыльцо и, обернувшись, машет руками:

– Убирайтесь! Брысь! – Размашисто прошествовав мимо меня, она захлопывает дверь и закрывает ее на задвижку. – Ну что за люди! Неужели им больше нечем заняться?!

Я осторожно выглядываю в боковое окно у парадной двери:

– Почему сегодня они подобрались так близко?

– В городе авария. Лесовоз опрокинулся на съезде с магистрали. Я видела, когда ехала мимо. Полицейского, который стоял возле нас, направили туда.

– Замечательно, – бормочу я. – Спасибо, что хоть дверь не высадили.

– То ли еще будет! – фыркает мама.

В подтверждение ее слов раздается звонок. На пороге в сопровождении оператора стоит Петра Саганофф с еще более нахальной физиономией, нежели я могла себе представить. Прежде чем я успеваю захлопнуть дверь у нее перед носом, она выставляет вперед ногу в красной туфле-лодочке.

– Миссис Уайт, – говорит она при включенной камере, – можете ли вы чем-нибудь ответить на заявление вашего бывшего мужа относительно того, что, живя с вами, Вера подвергается опасности?

От негодования у меня перехватывает дыхание. Иэн предлагал мне самой пригласить эту суку в дом, и я почти согласилась, пусть и с неохотой. Как бы то ни было, сейчас я ее точно не впущу. Если она и войдет, то только на моих условиях. Джоан твердо дала мне такую установку. Я оборачиваюсь, ища взглядом маму, на чью поддержку всегда можно рассчитывать, когда надо поставить кого-нибудь на место. Но сейчас ее, как назло, нет.

– Вы находитесь на частной территории, – говорю я.

– Миссис Уайт… – снова начинает Саганофф, но тут появляется мама с винтовкой времен Войны за независимость США, которая висит у нас в гостиной над камином.

– Мэрайя, – небрежным взмахом винтовки мама указывает на непрошеную гостью, – кто это?

К моему удовольствию, оператор бледнеет, а журналистка делает шаг назад.

– А-а, – говорит мама кисло, – это она? Что ты говорила миз Саганофф про частную территорию?

Я закрываю дверь и запираю замок.

– Ма, – произношу я со стоном, – ну к чему такие выходки? Она же отнесет видеозапись судье и скажет, что сумасшедшая мать ребенка угрожала ей пушкой.

– Сумасшедшая мать ребенка этого не делала. Это сделала сумасшедшая бабушка. А если Саганофф явится к судье, тот наверняка спросит, почему она вторглась на территорию, вход на которую воспрещен и охраняется полицией. – Мама похлопывает меня по плечу. – Я просто хотела слегка припугнуть эту фифу.

– Пороховой винтовкой, которая лет двести не стреляла? – спрашиваю я, состроив гримасу.

– Ну и что? Саганофф об этом не знает.

Раздается новый звонок.

– Не открывай, – говорит моя мать.

Пришедший, кем бы он ни был, очень настойчив: звонит и звонит.

– Мам! – кричит Вера, выбегая в прихожую. – Там кто-то делает с замком то, что ты мне говоришь не делать…