С тобой навсегда
Я распаковываю подарки и, дабы доставить Петеру удовольствие, ежеминутно что-нибудь восклицаю:
— Ах, какая кофточка! Она должна быть мне очень к лицу! — я на минуту отбегаю к зеркалу. — Ах, у тебя чудесный вкус! — опять возвращаюсь к кровати. — А это что? Фен? О, какое чудо! Петер, ты прелесть!.. Духи, кроссовки... Петер, ты потратил целое состояние! А это что?
Я вытаскиваю из горки новый пакет, разворачиваю...
— Нижнее белье? Какое нежное! Почти прозрачное. А кружева-то!..
Петер не выдерживает моего восторженно-удивленного взгляда. Слегка смутившись, отводит глаза:
— Извини, но я подумал... что могу себе позволить это. И вообще... Ты мне кое-что пообещаешь?
— Что именно?
— Нет, ты пообещай...
— Не зная — что?
— Да. Ты же мне веришь?
— Ну хорошо... Обещаю... — говорю я все-таки не без некоторого сомнения.
У Петера взволнованно блестят глаза:
— Мне бы очень... очень хотелось полюбоваться на тебя в этом... великолепии.
— Прямо сейчас? — я тоже несколько смущена, но мне и невыразимо приятно, что на меня очень хотят полюбоваться в этом... великолепии.
Петер смотрит на меня умоляюще. Я не могу ему отказать и, подхватив сей драгоценный пакет, удаляюсь в ванную.
Через минуту разглядываю себя в зеркало. Нет, это не я! Это богиня какая-то! Что делают с женщиной красивые вещи! Как преображают! Боже мой! Девушкам из «Otto» до меня — как до другой планеты.
«Ах, Петер! Ты знал, как мне угодить! Если я до сих пор сама себя ненавидела, то сейчас я сама себя люблю. Пусть я теперь нарциссистка! Пусть! Мне до этих обозначений нет никакого дела! Ибо я — совершенство! Или во всяком случае очень близка к нему. Вот в этом изумительном нежнейшем наряде я отныне должна шествовать по миру, а мир — восхищенный и ослепленный — должен ложиться покорно к моим ногам. И шепот — восторженный шепот — должен доноситься отовсюду: «Женщина идет!..»
Я поднимаю руки и сцепляю их за головой. Грудь моя кажется мне такой прекрасной! И становится досадно, что ее никто не видит. Красота пропадает, остается неоцененной.
Но тут же возражаю себе:
«Почему неоцененной? Вроде бы Петер очень даже ценит... Вон какое роскошное обрамление подобрал!»
Я выхожу наконец из ванной. Петер стоит у окна, смотрит на улицу. Вот он оборачивается.
Мягкий свет торшера падает на меня...
Мне смешно, ибо у Петера от восторга в сей момент отвисает челюсть. Я вижу, что перед богиней, внезапно появившейся перед ним, он готов пасть на колени и поклоняться ей всю жизнь. И в эту минуту в голову мне приходит мысль, что мужчины, даже если и очень умные, — все-таки весьма примитивные существа. Женщина — с красотой тела ее, нежностью, гибкостью, грациозностью, мягкостью, способностью чувствовать глубоко, с врожденной ее интеллигентностью и некоей заключенной в ней тайной — вот вершина мироздания!.. вот величайшее творение Создателя.
Руки Петера как бы сами собой поднимаются и тянутся ко мне. Петер не может с собой совладать. Уже не только его руки, но и его самого тянет ко мне, словно магнитом. Он ступает шаг, другой... Я озаряю его своим светом, и в свете моем он выглядит счастливым. И хотя я смотрю на него сейчас снизу вверх, я, женщина, много выше в эту минуту его, мужчины. Он понимает это. Возможно, еще и поэтому я его люблю — что он многое понимает.
А он меня не то что любит — боготворит. Он по достоинству оценивает меня: мою прекрасную грудь и нежную шею, мой гладкий мягкий животик и тугие бедра мои — я чувствую, как по мне блуждают горячие руки его, а губы приносят ласку к моим чуть приоткрытым губам.
— Люба! Любаша... — ошеломленно шепчет он и целует глаза мои. — Стань мне женой...
— Стану... — вторю ему эхом.
— Люба, я схожу с ума. Пожалей меня...
— Пожалею...
Мое желание — закон. Я желаю... Мое дыхание сейчас — ураган. Глаза мои — свет. Моя грудь — вздымающиеся молодые горы. Я — любовь... И прорастаю весь мир. Всюду всходят мои семена... Сорнякам нет места...
А Петер очень чуток. Он уже знает мое желание. Он берет меня на руки и тихонько кладет на постель. Упаковочная бумага шуршит подо мной.
— Петер, мы помнем подарки...
— Помнем... — теперь вторит он. — Позабудь о них! Купим новые. Главное сейчас — ты...
Я и правда тут же забываю о подарках, ибо Петер с потрясающей нежностью запускает руку мне под кружева. Я вздрагиваю и обхватываю его спину руками. Я безумна уже и почти ничего не помню. Нет, я помню, конечно: есть он и я. Я — женщина, я богиня. Он мужчина, и он поклоняется мне. Но у него такие руки, что я становлюсь покорна ему! Он теперь царь мой! И даже больше... Ближайшие четверть часа он — Творец мой. А я — его глина, которую он мнет и терзает, временами даже складывает пополам. Я очень мягкая пластичная глина... А стоны мои доводят его до безумия.
... После нашей безумной беспамятной любви я обнаруживаю на себе лишь остатки кружев. Я бы огорчилась, если б нам не было так смешно.
Петер говорит:
— Я куплю тебе этого много-много!
— И мы все это изорвем?
Нам так весело вдвоем!
Невероятно голодные мы в обнимку бредем на кухню...
... Назавтра Петер приступает к делам. Я вместе с ним поеду в Лейпциг, и оформить эту поездку не так-то просто даже в наши «расслабленные» времена. Или это мне так кажется. Во всяком случае, Петер рассчитывает управиться за два дня. Он даже надеется, что удастся обойтись без помощи консульства.
А у меня забот тоже хватает: оформить отпуск, написать письма родным — хорошие подробные «объяснительные» письма, в которых постараться ответить на все вероятные вопросы; письма эти для меня — самое тяжкое бремя, ибо я никогда не любила писанину; ах! Елену Иноземцеву бы на мое место!.. уж она бы расписала!.. она на это мастерица. Третья забота — собрать кое-какие вещи, не забыть некоторые книги (уж коли я хочу проводить время с пользой, книги нужно взять непременно). А четвертая забота... Что-то хочется решить с Кандидатом. Такие вещи нельзя прощать! Тем более, если я не прореагирую как-то и уеду, отъезд мой будет выглядеть бегством. Я же не хочу давать недругу повод для торжества.
Но вот беда: не могу я найти Кандидата. Домашний телефон его не отвечает, рабочего я не знаю; также не знаю я и друзей его, — если такие вообще есть, — не знаю сослуживцев... И даже не представляю, как Кандидата вычислить. Знакомого «мерседеса» тоже не вижу. Будто вымерли в Петербурге все лимонно-желтые «мерседесы»!