Одесская сага. Троеточие…

– Вот, – спокойно выпрямилась Женя и повернулась к Людке: – И вообще непонятно, где и когда он умер, раз Лидка решила поделиться.
Это был достойный аргумент.
Женя вышла и постучала к Голомбиевским:
– Нюськ-а-а!
– Евгения Ивановна… ну сто раз говорила: Анна. Нюся – это бабушка была.
– Нюська, держи, подарок. Свежий, не бойся. За мое здоровье.
Людка вечером расскажет матери про такую странную избирательность в еде. Нила попробует выяснить у Жени, но нарвется:
– Мой заяц – мне подарили. Что хочу, то и делаю.
Объяснять, что кролика вместе со свиньей и верблюдом кашрут запрещает к употреблению, она, конечно, не удосужилась. А Ривка, когда рассказывала «нашенькой девочке» про еду, и не знала, почему нельзя: «грязный», вот и все. На самом деле кролик «провинился» тем, что соответствовал всего одному из двух обязательных критериев – травоядный, но не парнокопытный.
 
Прицельное попадание
Прошлым летом Толик Верба был дома больше суток только в начале августа, с третьего по восьмое – большой перерыв между кубками. Людка потом посчитает: все ее «залеты» приходились именно на эту неделю. Неудачное время: забеременел в одном году – родил в другом. Зимой вся одежда уже тесная, ходишь в маминой вязанке и пальто нараспашку. В этот раз ей удалось. Она уговорила Толика оставить ребенка. На это ушло три дня, наверное, ведро слез и страшная история про женщину из сборочного цеха, которая от второго аборта умерла от заражения крови через неделю и оставила мужу маленькую дочку на воспитание. Вот точно такого возраста, как Юлечка.
– Будет пять лет разницы. Я все-все вещи Юлины сохранила и кроватку. И первый год можно только грудью кормить. Не надо на смеси тратиться. И у тебя уже зарплата – двести. Я не могу, я не переживу еще один аборт. Должно быть хотя бы двое детей. Вот мы, когда умрем, кто им тогда поможет? А так будут друг друга поддерживать.
Так далеко Верба точно не загадывал. Он все три дня ходил в раздумьях и расчетах – и согласился.
Люда уже дохаживала. И опять ПДР (предполагаемая дата родов), которую ей в три секунды высчитал гинеколог Йосиф Семенович, – май, первая половина.
– Теперь там точно мальчик, – то ли спросил, то ли убеждал Толик.
– Будем надеяться, – улыбнулась Людка. – Коляска синяя уже есть.
Май был месяцем безумных расходов. У Юльки – первая круглая дата, пять лет, у Толика начинается новый гоночный сезон, а значит отпуск, потом отпуск за свой счет и никаких подработок, и со дня на день вторые роды… Но и Людка, и Толик совершили абсолютно детский поступок, грохнув почти все сбережения на подарок. Официально старшей дочери, чтобы не грустила, а вообще, конечно, и себе – настоящий проигрыватель.
Первых пластинок было две, а точнее – одна небольшая сказка «Принцесса и свинопас» и роскошный двуплитник «Алиса в Стране чудес» с песнями Высоцкого. Несмотря на то что вышла она в семьдесят шестом году и каждый год допечатывались новые тиражи, достать ее было практически невозможно. Шутка ли, тот самый почти запрещенный всенародно любимый Володенька Высоцкий – и на пластинке. Да еще и на детской! Юля слабо понимала смысл, а Толя и Люда по новой переслушивали уже третий раз.
– Я хочу про принцесуу-у-у!
– Потом! Послушай, какой голос! – Люда обняла дочку.
– Каррамба, коррида и черррт поберри! – подпевал Толик сиплому дядьке с пластинки.
– А вы говорили, что слово «черт» говорить нельзя!
– Тише!

Эта пластинка вышла буквально чудом. Работали над ней долгих три года: Высоцкий был требователен к себе и другим: еще бы – его первое «официальное издание». Полноценный музыкальный спектакль. Запись постоянно прерывалась из-за его гастролей и поиска вдохновения. А когда готовый продукт представили на худсовет, первая в мире женщина-оперный режиссер и «мама» детских театров Наталья Сац обвинила Всесоюзную студию грамзаписи в том, что она «развращает детей чудовищными песнями Высоцкого». Ответственного редактора «Мелодии» уволили, директор студии слег с инфарктом, а Высоцкий поймал почти у самолета Беллу Ахмадулину, которая черкнула пару строк в «Литературную газету». В новогоднем выпуске она из Парижа поздравила советских людей с выходом альбома «Алиса в Стране чудес». Этой пары строчек и авторитета «Литературки» было достаточно, чтобы пластинка все-таки появилась на полках. А дальше только успевали выдавать новые миллионные тиражи.
Люда и Толик слушали с детским восторгом – да тут половина песен с очень недетским смыслом и очень политическим контекстом.
Радовались технической новинке недолго. Через десять дней вечером в доме началась суета. Люда бодрым голосом вдруг покажет Юльке, как включать и выключать проигрыватель, который нельзя было раньше трогать.
– Ну, если что… – сказала она. Что «если что» – не объяснила. Нила уже пританцовывала в дверях с двумя полными лоскутными сумками-плащевками.
– Давай уже! Проживет пару дней без этой балалайки!
– Каких это пару дней? – насторожилась Юля.
– Я уеду на пару дней, скоро вернусь. С Боженькой! – Людка чмокнула дочку и вылетела. Схватки были в самом разгаре.
На следующий день была грандиозная стирка посреди кухни.
– Шоб вы всрались и воды не было! – причитала Нила, второй раз отстирывая дважды крашенный синькой в фиолетовый тон розовый атласный конверт на выписку. – Не могли подождать неделю с покраской?
Вместо Алексея Анатольевича Людка, промучавшись сутки, опять родила безымянную девочку. Феня Сергеевна версию Майки больше не лоббировала, а семья снова была в растерянности – как называть ребенка женского пола, они не думали.
Нила, как всегда, подбадривала дочку:
– Хорошая корова только телочек родит.
Но имени уже третий день не было. Людка отрезала:
– Я не знаю! Вот принесу домой, посмотрим все, и решим!
* * *
Когда тебе пять и ты долгожданный первенец – обожание любой семьи, а тем более молдаванской, зашкаливает. С горшка ты уже осознаешь свое место где-то между дедушкой Лениным и Аллой Пугачевой и достойно несешь это бремя исключительности. Делишь каракули, пуки, сорванные одуванчики и танцевальные выступления на расстеленном Нилином цветастом платке между всеми желающими повосторгаться. Одесский культ детей был в каждом дворе, несмотря на подзатыльники, веник и воспитательный ремень в школьном возрасте. Матери, бабушки и примкнувшие соседки с рождения воспевали будущую гениальность отпрыска и первые лет пять восторгались каждым шагом. Созвучно с японцами местные родительницы буквально поклонялись малышам и исполняли все их прихоти, закармливая, балуя и восхищаясь. К школе эти восторги постепенно ослабевали и переходили исключительно на уровень «внешнеполитический». Во дворе и при других взрослых ты оставался гением и надеждой семьи, а дома выхватывал по полной. Но Юлина золотая эпоха пока была в разгаре, и она как настоящий юный манипулятор отлично пользовалась общим обожанием.