Одесская сага. Троеточие…
Все, кроме Жени, регулярно подвергались пытке чтением. Центр Вселенной и двенадцатой квартиры на Мельницкой всем, кто опрометчиво присел дольше чем на три минуты, совала в руки книжку и приказывала: «Читать!» Как минимум до последней страницы. Одна Евгения Ивановна, превратившаяся вдруг в бабу Женю, на провокацию не велась:
– Пять страниц! Вот покажи руку – раз, два, три, четыре, пять. И все.
Торг с баб Женей был неуместен. Деда Паву по умолчанию не трогали. И вот посреди этой нежно-розовой детской тирании внезапно появилась младшая сестра.
Сначала Юля не осознала последствий и обрадовалась: наконец-то будет с кем играть, потому что во дворе все или сильно старше, или совсем мелочь. Нила, выготавливая очередную передачу в роддом, эту тему развивала и поддерживала:
– У тебя теперь сестричка. Это лучше, чем братик. Будете секретами делиться, будете играть, будешь ей косички заплетать.
– И отдашь свои игрушки, – брякнул еще не сильно пьяный, но уже веселый дед Пава.
– Это почему еще?
– Потому что она младше.
Никакой логики Юля не увидела, а Нила, бросив укоризненный взгляд на мужа, защебетала:
– Ты ее будешь учить всему – ей твои старые игрушки ненужные, а тебе новые, взрослые, купят.
– Когда же я увижу сестричку? Я уже хочу с ней играть! – канючила Юлька, и Нила взяла ее с собой.
Все кусты возле Второго роддома на Комсомольской в середине мая превратились на неделю в волшебное зернисто-белое кипение.
– Смотри, как красиво! Как манная каша на молоке! Нила, это что за растение?
Нила шла враскачку, тяжело дыша и перекладывая сумку из руки в руку, и болтала со своей заводской подружкой и Юлькиной крестной Лоркой Сениловой.
– Счастье такое! Людка так хотела! Ты же знаешь, она Толика еле уговорила, а теперь у нас еще одна красивая девка. – Она обернулась к Юле: – Ты ж мой юный художник! Как называется? Так и называется: кашки.
– Ты говорила, что кашка – это! – Юля выдернула из-под дерева пастушью сумку.
– Это тоже кашки, только маленькие. В кого это дите со своими кустами?
Сестру, а точнее сверток, похожий на гигантскую байковую гусеницу, мама показала в окно второго этажа – ничего не видно. А еще через день была выписка.
И Юльку наконец пустили обнять маму.
Первое, что увидела Людка у дочери, – золотуху, диатезную корку и сукровицу, которая сочилась из-под уха.
– Что случилось с ушком? Чем мазали?
– Я никому не говорила. А они и не спросили, – пробурчала Юлька.
Ей вообще мало внимания уделяли в последние дни – и она специально отковыривала болючие корочки и мечтала сильно заболеть всем назло, чтобы мама пришла и отругала этих предателей.
Сестра была смешная – с торчащим чубчиком и скрюченными пальчиками. Как с такой играть, пока было непонятно. А дома началось самое страшное. Сначала про Юлю все забыли окончательно, восторгаясь и сюсюкая над спеленутой сестрой, которая пускала слюни. Юлю за пузыри из слюней пару раз отругали и точно никто так не восхищался. Дальше больше: все вчерашние фанаты – баб Женя, Нилочка, баба Феня и даже мама стали шикать: – Сестричка спит, не ходи, не пой, не шуми…
Когда все уселись на кухне за праздничным столом, Юлька подкралась к кровати. Новая бесполезная, абсолютно неиграбельная сестра спала, пожевывая губами и морща нос. «Вот и зачем я ее так просила?» – размышляла Юля.
– Мам, я посмотрела. Там скучно. Она не умеет играть. Я передумала. Я не хочу сестру.
Людка расхохоталась:
– Ну, в магазин ее обратно не примут. Это теперь на всю жизнь. Она подрастет и тебе будет с ней очень хорошо. Обещаю.
– Когда? Завтра?
– Нет, позже.
– Летом?
– Через пару лет.
– Что?! Когда?!
Ее обманули. Какая-то сестра отобрала все внимание родных и ничегошеньки взамен. Лежит она, спит. Шуметь нельзя.
Юлька подкралась к кровати – безымянная сестра спит.
Она топнула – спит. Пискнула – спит.
А на кухне шло вялое обсуждение имен. Люда настаивала на Анастасии. Красиво и много ласковых.
– Мне не нравится, – отрезал Толик.
– Почему?
– Не нравится, и все.
– А какое тебе нравится? Только давай без этих Ярославен и Лучезарий.
– Олеся.
– А полное какое получается?
– Так и будет Олеся, – сиял Тося.
– Это по Куприну, что ли? Так фильм с Чурсиной лет восемь назад вышел. Уже не модно.
– При чем тут мода? Мне имя нравится!
– И что это будет? Алеся Анатольевна? Бред какой-то! Вообще не звучит! – взорвалась Людка.
– Еленой назовите, – внезапно подала голос Женя.
– Почему?
– Потому что Елена Фердинандовна моя свекровь. Твоя прабабка лежит без имени. Земля пухом. Может, если бы не она, нас бы всех не было. Она мне жизнь спасла во время войны. А без меня эта, – Женя посмотрела на Нилу, – точно бы сдохла от голода.
– О, баб Лёля! Какая сильная женщина была. Просто огонь! – подхватила Нила.
Обсуждение прервалось странным звуком:
– А что это гудит? – прислушалась Нила и приподнялась.
– Ах ты ж засранка!
Юлька стояла у кровати и, глядя в упор на спящего младенца, громко и протяжно орала:
– А-а-а-а-а-а-а-а!..
– Ты что творишь?!
– Я? – Юлька сердито засопела и набычилась: – Я… я… радуюсь!
– Не ругайте! – На горизонте появилась сияющая Людочка. – Младенцы первую неделю плохо слышат. Так что всё…
– А-а-а-а-а-а-а-а-а! – еще громче заголосила Юля.
– Сейчас я возьму ремень, – тихо отчеканила Женя. Юля моментально замолчала и юркнула в свое кресло плакать.
– Плачь, деточка, будут длинные ресницы, – отозвалась Нила. – Я мечтала всю жизнь, чтобы у меня сестра была, а у меня не было.
– Да? Я тоже мечтала, – отозвалась Людка.
– Даже не начинай! – Нила закатила глаза. – Даже не думай! Какая сестра? От Павочки? И что бы мы ели?
Ночью Людка будет обсуждать этот ор с Толиком, который предложит:
– Может, все-таки ремня дать пару раз?
– Нет, – шептала Люда, – ты же тоже доктора Спока читал: бить детей непедагогично. Она ревнует. Надо ласково.
– Напридумали: бить непедагогично, – фыркнул Тося. – Маме моей скажи.
– А давай мы девочку запишем Еленой Анатольевной, а сокращенно будем называть Лесей. Я в словаре у Нюськи смотрела, есть такая форма, – отчаянно врала Люда.