Савва Сторожевский

Ничего сверхъестественного мы в этой записи не наблюдаем. Зачем же тогда пришлось её шифровать? Один из возможных ответов таков. Царь, решивший сделать щедрый вклад в монастырь, не хотел его афишировать, а потому текст о своём «обещании» и о себе — «рабе Христовом», осуществляющем подарок Саввиной обители «от любви своея душевныя, и от сердечнаго желания», перевёл в непонятные знаки. Можно заметить в этом и некие отголоски языческих обрядов и традиций, с которыми в то время ещё продолжали бороться в христианской среде (об истории про царя Алексея и медведе — речь ещё впереди). Недаром мастера, когда начинали лить колокола, придумывали всякие «отвлекающие» и совершенно непонятные, безумные истории. «Отвлекающий» текст шифровки-кода на Большом Благовестном защищал автора словно оберег-талисман. Колокол звонил, кого-то тайно поминал, но кого — это не должно было быть доступно окружающим. Поразительно, но слова царя оказались крепче металла, они пережили даже сам колокол, став доступными ещё до его исчезновения.
 
О появлении вообще колоколов в Звенигороде ходили разные легенды. В XIX веке один радетель правды истории писал: «Савва построил монастырь на месте, которое слывёт Сторожевскою горою. В Звенигороде всякий расскажет вам, что на сей горе в старину находилась стража и висели колокола, и в случае нашествия стерегущие ударяли в оные. Звук сообщался подобной не в дальнем расстоянии второй стороже, от коей — третьей и так далее в самую Москву о приближении неприятельском». Рассказ мог бы показаться правдоподобным. Однако мы уже знаем, что название — Звенигород — не обязательно и скорее всего вовсе не связано ни с какими колоколами. Оно появилось гораздо ранее, нежели на Руси стали использовать колокола. В древние времена звонили с помощью «била» — куска металла, болванки, о которую стучали другим куском металла же. Не всегда такой звон можно было назвать звоном, и ему в большинстве случаев не была присуща хоть какая-нибудь гармония. Мы даже не можем утверждать, что, например, во времена Саввы Сторожевского при церквях в монастыре и в Звенигородском Кремле были колокольни, а на них висели колокола. Здешние колокольни тех времён до нас не дошли.
Однако символом Звенигорода, хотя и более поздним, стал именно колокол. Это скорее всего был именно тот самый, уже упомянутый нами Большой Благовестный, что подтверждается в описании городского герба в конце XVIII века, на котором помещён был «великий колокол, подписанный на краю онаго неизвестными ныне литерами», то есть с тайнописью.
Уникальная, «обросшая» изысканными шатрами и арками звонница из пяти ярусов, расположенная на Соборной площади монастыря, появилась в законченном виде уже после Смутного времени, в эпоху Алексея Михайловича, то есть в XVII столетии. Она также стала «визитной карточкой» города, неповторимым образом обители, самым узнаваемым и любимым многим силуэтом верховий Москвы-реки. Надо сказать, что даже столичные звонницы, включая колокольню Ивана Великого, не могли соревноваться с Саввинской, в особенности по её сказочной многообразности, неповторимости архитектурных деталей и чисто русской асимметрии, напоминающей былинные сказания о дворцах-теремах и замысловатые очертания произведений деревянного зодчества.
Она-то и приняла на себя то удивительное количество и не менее удивительное качество колоколов, которые сделали славу Граду Звона. Среди них самые известные, кроме Большого, следующие.
Колокол Фёдора Моторина весил немного, всего 300 пудов и имел звание «повседневного». Был отлит он через год после того, как в Саввино-Сторожевском монастыре подвесили Благовестный мастера Григорьева — в 1672-м. Использовали для него металл, оставшийся после работы григорьевской артели. То была одна из лучших работ выдающегося мастера. Это его сын — Иван Моторин — позднее отольёт в Москве гигантский Царь-колокол.
Ганс Фальк был специально приглашён из Европы для создания колоколов. Ему принадлежат некоторые наиболее известные из тех, что сохранились и сегодня. Он с гордостью носил русифицированное имя Иоанн и звание «главного пушечного и колокольного мастера Москвы». Это он сделал первую попытку отлить Большой Благовестный для Саввино-Сторожевской обители — ещё в 1652 году, в том самом, когда были вновь обретены мощи старца Саввы. Тот колокол весил 1344 пуда — более 22 тонн. Однако почему-то его не сохранили и он был переплавлен, хотя на нём оста" вил «собственноручную» запись сам государь. Причины для переплавки могли быть разными: неудачный звук, трещины по прошествии времени и даже более «идеологические», такие как изменения в отношениях между людьми. Ведь на том отлитом Фальком колоколе были, например, перечислены десятки имён представителей монастырской братии, которые на второй — основной Большой Благовестный — вообще потом не попали.
И, наконец, единственным сохранившимся до наших дней старинным колоколом монастыря является часовой колокол голландского литья, который в качестве трофея был вывезен из Смоленска в 1654—1655 годах, где до этого украшал городскую ратушу. Его отливал мастер Килиан Вегеварт в 1636 году. Надпись его не была зашифрована, но сделана была на латыни. Быть может, именно она и спасла творение католического умельца: «Бог с нами, кто же на нас?» Долгое время колокол отбивал время на монастырских часах, появившихся на звоннице после присоединения Смоленска к России в результате победы в войне с Польшей.
Другие колокола также составили славу обители. Но, как мы уже говорили, последние из них ушли «в никуда» по описи «Рудметаллторга» в 1930-м. Лишь в наши дни, при возрождении литейного дела, новые колокола украсили монастырскую звонницу (см. пояснения в разделе Дополнительные материалы).
И теперь вновь слышен звон, разносящийся на километры окрест древнего города и монастыря. Не тот, что был раньше? А кто теперь может сказать — как это «звучало» раньше?
    
Царь Алексей Михайлович и медведь-убийца 
 Гипотеза 17
 
Страшахуть и в образе медвежи.
 
«Повесть временных лет»
 
 
А инии из Медвежьи Головы на сторожей...
 
Псковская I летопись
 
Кто первым вспомнил об этой истории — теперь и не установишь. Но уже в XIX столетии весьма популярным было сказание о том, как царь Алексей Михайлович чуть было не погиб в объятиях свирепого дикого медведя. Спас же его — преподобный Савва Сторожевский, явившийся в нужный момент в лесу неподалёку от Звенигорода. Легенда была настолько распространённой, что легла даже в основу творчества некоторых поэтов. Один из них — талантливый и забытый ныне Лев Александрович Мей — создал поэму под названием «Избавитель», которая была необычайно роскошно иллюстрирована цветными рисунками художника Николая Самокиша в неорусском «васнецовском» стиле.
Вообще знаменитое издание Н. И. Кутепова «Великокняжеская, царская и императорская охота на Руси» (1892—1911) является ныне одним из самых ценных среди антикварных книжных раритетов. Оно же стало и наиболее важной книжно-графической работой Самокиша, в особенности — второй том, посвящённый охоте на Руси царей Михаила Фёдоровича и Алексея Михайловича (СПб., 1898). В своей книге Кутепов собрал уникальные свидетельства об охотничьем промысле, о дичи и употреблении продуктов охоты, летописные упоминания о поверьях народа, имевших к ней отношение, об обиходном и политическом значении царской охоты, охотничьих дневниках царей, особенных историй или обстоятельств, сопровождающих подобные развлечения. В ней имеются сведения, интересующие и нас: охотничьи заклятия, поверья, а также рассказы о медвежьей и львиной охотах-потехах.