Непреложный обет (СИ)

========== Глава 1 ==========
Боль. Холод. Снова боль. Боль-холод-боль. Смысл слова «боль» теряется в ощущениях: глаза печёт, горло саднит, в ушах звенит, а собственное тело не ощущается. Сознание плывёт. Боль повсюду, болит абсолютно всё, а понять, где болит сильнее — невозможно. Болят даже волосы. Во рту отвратительный металлический вкус крови, от которого тошнит. Лёгкие жжёт, дышать нечем. Сердце стучит где-то в висках, голова раскалывается. Больно.
Гермиона не понимала ни того, где она, ни того, что с ней. Всё казалось каким-то нереальным, ненастоящим. Свет был то слишком ярким, то слишком тёмным, словно день и ночь менялись местами каждые несколько минут. Удержаться за какую-либо мысль было невозможно, всё плыло, в голове вакуум. Непонятные звуки складывались в непонятные слова, те — в предложения, смысл которых тоже терялся. Кто-то кричал, кричал громко и надрывно. Это единственное, что Гермиона слышала отчётливо, потому что от этого отчаянного крика в ушах начинало звенеть только сильнее.
— Вы забрались в мой сейф в банке! Что ещё вы там взяли? — кажется визгливый голос Беллатрикс ещё долго будет преследовать её в кошмарах, если Гермиона до них доживёт.
Она всё время говорила о сейфе в банке, но они не были в её сейфе. Как бы они туда попали? Он же находится в Гринготтс. Надо быть сумасшедшим, чтобы решиться ограбить этот банк, тем более ячейку Лестрейнджей.
— Что вы там взяли, что ещё? Правду, говори правду! — боль перестала ощущаться болью. Она переросла в спазм, один сплошной спазм всех мышц и органов сразу. Казалось, что от этого спазма внутри кости ломаются, крошатся, смешиваются с кровью и бегут по венам, царапая изнутри, разрывая плоть. Иначе как объяснить, что она не может пошевелить даже пальцем?
В этот раз боль была сконцентрирована в одном месте — в левом предплечье. Она не такая как прежде, не такая как от круциатуса. Острая, тянущая, режущая. По руке струится что-то липкое и тёплое — кровь. Это была кровь. Она такая тёплая, а Гермионе так холодно, что ей хотелось утопиться в собственной крови, лишь бы согреться. Слишком холодно.
Терпеть было сложно. Кто-то снова кричал. Почему больно Гермионе, а кричит кто-то другой? Или… не может быть. Осознание проходилось крупной дрожью по позвоночнику, прошибало не хуже круцио. Она. Это кричала она. Это её голос надрывался и срывался от боли. Это её крики. Это от собственного голоса в ушах звенело, будто рядом лопнула сотня окон сразу. Кровь на языке не от прокушенной губы, она изнутри — от растерзанных связок, от сжавшихся лёгких. Она захлёбывается собственной кровью.
Было что-то ещё. Крик был не один, их было два. Кричал ещё кто-то. Кричал далеко — это был мужской голос. Где-то за пределами её видения, за стенами. Голос был таким знакомым, таким родным. Он звал её, кричал имя Гермионы. Это Рон, это совершенно точно был Рон. Цепляться за его голос было спасением, сознание прояснялось, Гермиона снова слышала разъяренный голос тёмноволосой ведьмы, которая почти визжала от ярости. И весь свой гнев Беллатрикс направляла на Гермиону.
— Что вы ещё взяли в моём сейфе? ОТВЕЧАЙ! Я клянусь, что зарежу тебя, если ты не скажешь, что вы взяли!
— Ни… ничего, — голос срывался, терялся в кашле, — мы не были в вашем сейфе.
— Ты лжёшь! КРУЦИО!
Новая вспышка боли. Реальность уходила, оставляла Гермиону наедине с этой болью. Мир больше не казался тёмным или светлым, его вообще больше не было. Голова превратилась в аквариум: она слышала шум воды в голове, наверное, это всё-таки кровь, а не вода, но шумела она как настоящее море, голоса вокруг издавали булькающие звуки, а мир был расплывчатым и влажным. Гермиона чётко осознавала только одно:
она сходит с ума.
Последней ясной мыслью в её голове было то, что совсем скоро она станет, как родители Невилла — никогда больше ничего и никого не вспомнит.
Никого.
Она должна помнить, должна!
— Гарри, — еле слышно, чуть приоткрыв рот, чтобы понимать, что это реально, что Гермиона и правда вспоминает их имена, и это не галлюцинации, — Рон, Джинни, Фред и Джордж… ммм… Чарли, — она проводит языком по пересохшим губам, как же ей хочется пить, — П-перси, Билл, Флёр, Молли, Артур, Полумна, Луна… нет-нет-нет, Лу… Лаванда! Да, Лаванда. Невилл, Дин. Симус, Виктор… Др…
 
— Вы были в моём сейфе! — и снова этот голос, Гермиона слышит голос, понимает его, снова больно. Беллатрикс носится вокруг девушки, как коршун, размахивает палочкой и кричит. — Говори! Что вы там взяли? Ну же! ОТВЕЧАЙ!
Больно. Как же больно. Терпеть больше не может. Она не понимает в какой момент начинает реветь, но осознает, что задыхается в рыданиях. Ей не хватает воздуха. И вот плач перерастает в кашель. Больно. Она сейчас буквально выплюнет собственные лёгкие. Больше не может, как же она устала.
Мерлин, как же хочется умереть.
Просто закрыть глаза и больше никогда не проснуться. Устала. Ей больно и холодно. Ещё ей очень страшно. Гермиона боится. Ей не страшно ощутить боль, не страшно умереть, но страшно забыть. Забыть родителей, друзей. Забыть его.
Нет. Она не может, не может забыть его. Умирать нельзя! Только не сегодня, не сейчас, не здесь. Она должна бороться. Должна.
Ради них.
— Я Гермиона… Д-джин Грейнджер. Я лучшая подруга Гарри У… нет, Гарри Поттера и Рона Уизли. Да, так. Мои родители… родители. Мои родители — дантисты!
Борись. Ради вас и вашего будущего. Сражайся. Не отдавай этой безумной ведьме свою жизнь. Не позволяй.
— Что ещё вы забрали? Вам помог этот паршивый гоблин? — Беллатрикс уже в открытую визжала, её нервный визжащий голос превращался в откровенный истерический писк. — Говори, поганая грязнокровка!
— Мы… мы не были в вашем сейфе, — голос не слушается, горло свело от сухости, язык прилипает к нёбу, говорить сложно. — Этот меч — не настоящий… Это подделка.
Ври, Гермиона. Ври. Тебе нужно спастись.
Думай. Нужно придумать план. Думайдумайдумай.
— Я волшебница. В одиннадцать лет попала в Хогвартс. Училась на… гриффиндоре. У меня есть кот… кот. Жи-живоглот!
Снова какие-то голоса, они снова булькают. Ничего не понятно.
— …ну, что?..
— …подделка…
— Отлично!.. Тёмного Лорда.
Всё вокруг загудело, воздух задребезжал, стал липким и плотным. Страшно и холодно. Однозначно стало холоднее. Если бы Гермиона чувствовала своё тело, то точно смогла бы сказать, что по плечам пробежались мурашки.
— Полагаю, что грязнокровка нам больше не нужна, — голос Беллатрикс изменился, стал почти ласковым, слишком счастливым и воодушевлённым. — Можешь забрать её, Сивый, если хочешь.
Только не сегодня, пожалуйста.
Не умирать.
Не сегодня.
Не здесь.
Пожалуйста.
Она всё еще повторяла слово «пожалуйста». Это был еле слышный неразборчивый шёпот.
Кого и о чём она просила, кажется, не понимала даже сама гриффиндорка.
Гермиона Грейнджер уже приготовилась умирать, потому что видела над собой оборотня, изо рта которого стекали слюни, капая ей на шею. Она чувствовала исходящую от него отвратительную вонь: в ней смешались запахи гнилого мяса и мокрой псины. Он сжал её плечо рукой, когтями впиваясь прямо в плоть.
Ради них.
Не сегодня.
Пожалуйста.
Зубы Сивого касались нежной кожи шеи, когда в него прилетел красный луч заклятия, который отбросил оборотня от Гермионы прямо в стену. А отчаянный крик заполнил собой всё пространство комнаты.
— НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!
То, что прозвучало, сложно назвать криком, это был настоящий вопль, душераздирающее рычание, но оно было не одно. Голоса было два. Гермиона не была уверена так в собственном имени, как в том, что голоса было два. И оба ей слишком хорошо знакомы. Одним из них был Рон, но это было не его заклятие. Оно принадлежало другому.
 
Наступила тишина.
Абсолютная. Ни завывания ветра за стенами, ни ударов стрелки часов — ничего. Кажется, никто даже не дышал. Авторы книг называют такую тишину звенящей, но она не звенит. Тихо. Совершенно тихо. Сердца не бьются, мысли не идут. Страшно шевелиться, потому что постепенно осознание приходит ко всем.