Повилика

Но барон нетерпеливо прервал доклад, хлопнул по столу и гаркнул:
—Скоро, братцы, нас ждет еще одна славная охота! Не дадим мечам в ножнах заскучать!
*
Я хожу из угла в угол по нашей супружеской спальне. Голова взрывается, не способная принять новые данные — откровение дочери, утраченные воспоминания, заговор жены и тещи, загадочный гримуар… Еще и эти видения — женщина из прошлого с разноцветными глазами, теперь получившая имя «Повилика». Мне надо все обдумать, взвесить, побыть в тишине и покое — обычно это помогает. Вытаскиваю спортивную сумку и принимаюсь бессистемно кидать туда белье, рубашки, джинсы, носки. Заталкиваю баул под вешалки в гардеробной, чтобы Лика не нашла и спускаюсь до магазинчика на углу. В кухне тихо — ни жены, ни тещи не слышно. Никем незамеченный выхожу из дома — покупаю зубную щетку, дезодорант и несколько банок консервов. Вряд ли в бунгало на побережье осталась какая-то еда с нашего прошлого визита. Медленно, точно нехотя, иду к дому, специально выбирая самый длинный маршрут. Сквозь панические настроения и одержимость мистическим заговором пробивается тихий голосок разума: «Что с тобой стало, Влад? Как ты докатился до того, что прячешься от жены, боишься посмотреть ей в глаза и прямо спросить — что за чертовщина творится в нашей семьей? В твоей семье. Или ты всегда был таким жалким, трусливым червем, незаслуженно выбранным в мужья лучшей женщиной, которую тебе доводилось встречать в жизни?» Я злюсь от накатывающего стыда и преисполняюсь решимости. Лика ждет меня сидя на краю кровати и расчесывает прекрасные золотистые волосы. Молча забираюсь под одеяло и выключаю свет. Жена устраивается рядом, привычно кладет мне руку на грудь. Прикосновение это — такое простое, родное, домашнее, успокаивает мятущееся беспокойное сердце. Это ведь моя Лика — добрая, заботливая, понимающая. Что же я веду себя как дурак?
—Вы часто ругаетесь с Викторией?— спрашиваю тихо и касаюсь ее плеча кончиками пальцев.
—Бывает,— супруга не отрицает недавнего скандала.
—Я вспомнил тут кое-что…— тяну задумчиво, как бы между делом, чтобы не спугнуть.
—Сам вспомнил?— в тоне жены заметен интерес.
—Почти. Полина помогла,— решаю не увиливать и посмотреть, что будет.
—У нее сильный дар,— подтверждает Лика и устраивается удобнее.
—Не будешь отрицать?— я удивленно напрягаюсь.
В ответ на меня в упор смотрят ярко синие, глубокие точно зимняя ночь глаза:
—Зачем? Как вспомнил, так и забудешь. Воспоминания пластичны — остаются действия, последствия, но не причины.
—Ты сотрешь мне память?— вероятно, мое лицо выражает откровенный ужас, потому что Лика смеется и ласково треплет за щеку.
—Дурашка. Многие отдали бы все за избавление от сомнений и мрачных дум.
—Но они — часть меня!— напрягаюсь, пытаясь отстраниться, но жена игриво кусает за губу, а затем внезапно целует глубоко и страстно. И вот уже руки, секунду назад желавшие оттолкнуть — обнимают, а тело, дрожащее от испуга, испытывает возбуждение совсем иного свойства. Наслаждение умелыми ласками растворяет сомненья и страхи в океане удовольствия. И когда я обессиленный выныриваю на поверхность, благодарно прижимаю горячее тело жены и готовлюсь погрузиться в сон, звучит тихое на самом краю сознания:
—Я умру без тебя, Влад…
*
Лика слушает мерное дыхание мужа. Осторожно высвобождается из объятий и, как есть, нагая, идет в гардеробную. Собранную сумку она нашла еще днем. Ее сил недостаточно, чтобы удержать — только сгладить на некоторое время, спрятать проблему под ласками, как сегодня. Завтрашний день потребует решений. Женщина распахивает стеклянные двери в теплую майскую ночь и выходит на балкон. Первая фаза полнолуния ярка и свежа. Лика расправляет плечи, закрывает глаза и подставляет обнаженное тело легкому бризу и лунному свету. Касаясь молочно-белой кожи, лучи проникают вовнутрь, напитывают своим сияньем и струятся по венам. В узоре серебряной паутины, опутанная лунной лозой, Лика и сама становится светом. Луна принимает в объятья ту, кто ищет ответа.
Из темных окон ближайшего дома наблюдает за соседкой спустившаяся за стаканом воды мадам Дюпон. Сквозь раскидистые ветви бузины, на балконе, выходящем в маленький сад, нагая Лика подобна прекрасной античной статуе, изнутри сияющей лунным перламутром.
—«Просто вышиваю подушки»… Ну-ну, ну-ну,— бубнит под нос старушка, возвращаясь в кровать.
    
Прощание
Лунный цветок, добровольно покинувший стебель, суть свою примет, свободу забытому дав. Горечью сердце исполнится, нить обрезая. Жаром согреет источник сердечной росы. Зерна живые утратят способности к всходу, в прах обратятся, в судьбы жернова угодив. В море камней многоликое эхо прощанья ляжет прощеньем, на теле оставив свой след. Дар очищенья по капле впитается в стебель, жизнь подаривший и смерть получивший взамен. Принята жертва. Цветок увядает. (Пендл Хилл, Ланкашир. 328ой год от первого ростка. Падающие листья. Полнолуние)
Утром в спальне Лики нет. Как нет и моей вчерашней уверенности уехать в домик на берегу. События с момента пробуждения в больнице видятся как в тумане и кажутся странным сном. Всему можно найти рациональное объяснение — думаю я, спускаясь на кухню. Только вот с каждой ступенькой разумного в моей голове все меньше, а фантастических идей все больше. Точно размеренная жизнь осталась нежиться в теплой супружеской постели, а вниз по лестнице крадется подозрительный параноик, неуверенный в главном — в своей семье.
Запах свежеобжаренного кофе бодрит и немного упорядочивает мысли. На кухне Лика помешивает в сковороде зерна, постепенно меняющие цвет с травянисто-зеленых на шоколадно-коричневые. На маленьком огне рядом греется заполненный песком поддон. Жена готовит кофе по-турецки. Удивительно, обычно Лика ограничивается вариантом для ленивых и торопливых — автоматической кофемашиной, обделенной творческой фантазией и варящей изо дня в день одинаковый стандартный американо с молоком. Медная джезва в руках жены появляется по праздникам или в особо расслабленные воскресные завтраки, когда можно позволить себе до полудня ходить в пижаме и вдохновенно предаваться благому безделью.
«Чем же сегодняшний день особый?» — не успеваю толком подумать, как замечаю на стуле спортивную сумку — ту самую, которую вчера в панике набивал предметами первой необходимости. Лика оборачивается, и я вижу покрасневшие глаза и припухшие веки, точно от слез или бессонницы. Кажется, даже замечаю блеск капли, слетевшей с ресниц и упавшей в горячий кофе на жаровне. Вид расстроенной жены отбрасывает прочь идиотские идеи и сомнения — хочется утешить, обнять, защитить. И я уже стремлюсь, протягиваю руки и касаюсь мягкой фланели домашнего халата, но Лика отрицательно мотает головой, отступает на шаг назад и приказывает:
—Сядь.
В коротком слове я слышу обреченную решимость и глубокую печаль. Подчиняюсь, выжидательно глядя на жену. Тем временем она ссыпает зерна в старинную кофемолку, неторопливо вертит ручку, а после перекладывает порошок в прогретую турку. Расплющивает ножом пару коробочек кардамона и вынимает семена. Толчет их в каменной ступке вместе с комковатым тростниковым сахаром и крупинками крупной морской соли. Добавляет специи к кофе, заливает водой и погружает джезву в раскаленный песок. Плавные размеренные движенья завораживают, тонкие пальцы, сомкнутые на деревянной ручке, водят турку по кругу, кофе поднимается под ободок, и жена снимает плотную шапку из сварившихся молотых зерен.