Окно напротив (СИ)

- Из меня не выйдет врача, - вместо гневного, разъяренного крика с моих губ сорвался жалкий писк.
- Почему это?
- Иначе бы мама не умерла. Я должна была это предвидеть, должна была помочь.
- Что за бред? - Маша погладила меня по спине. - Тебе ли не знать, что в этой профессии всегда бывают случаи, когда ты бессилен чем-то помочь. Ты либо принимаешь это, либо такая работа не для тебя.
- Я буду мыть полы. Самые грязные полы в самом грязном общественном туалете. Вымою километры полов, пока мне не станет легче. Не вижу себя врачом, вообще больше себя в этом мире не вижу!
- А вот так не надо. Это неправильно. – Я чувствовала, как ее рука продолжает разглаживать воспаленные нервы на моей спине.
- Мне кажется, что я потеряла в один день не только мать, сестру и любимого. Я потеряла себя.
Подруга убрала руку, села рядом и положила свою голову мне на плечо.
- Почему ты не пошла учиться в художку? Ты так тонко видишь мир, без тебя я никогда не узнала бы, что небо фиолетовое.
- Оно голубое, Мурзя, - в отчаянии сказала я.
- Нет. Помнишь то утро, когда мы взобрались вместе на крышу перед лекциями? Ты мне тогда рассказала про утренний туман, про музыку, которую рисует горизонт на границе дня и ночи, про яркие отблески и небрежную красоту рассвета, прорывающуюся сквозь листву деревьев. Мне было жутко стыдно, что я не замечала этой красоты! Если тебе дано так видеть мир, почему бы не попробовать себя в живописи?
- Я хочу приносить пользу.
- Люди будут ходить в галерею, смотреть на твои картины и восхищаться! Будут получать положительные эмоции.
- Сомнительная польза.
- Ты права. Тогда пошли в академию, ты же бросала мне вызов.
- Я пока и жить-то не хочу, не то, что учиться.
- Поплачь, - предложила Маша, крепче обхватывая меня за руку, - тебе должно стать легче.
- Я не умею.
- Ну… представь, что твое сердце стало огромной скалой. Заберись на нее, раскинь руки, как крылья, и спрыгни. Пусть ветер треплет твою одежду, хлещет по щекам. Не оборачивайся назад. Ударишься головой о землю, и станет легче.
- Ты мне сейчас самоубийство предложила?
- Нет же! Хотела ввернуть пару красивых метафор в твоем духе. Черт, черт! А что вышло-то! – Она засмеялась, а я почувствовала, как несколько горячих капель катятся по щекам. – Вот, правильно. Так. Иди сюда!
И я утонула в Машкиных объятиях на целую вечность. И очнулась только, поняв, что промочила ее ночную рубаху насквозь.
- Всё пройдет. – Она принялась вытирать тыльной стороной ладошки мои слезы. - А хочешь, мы с тобой сделаем одинаковые, до усрачки уродливые татуировки? Во все лицо! Хочешь сплавимся на байдарках или уйдем в монастырь? Или давай сделаем эти какашки из головы? Как они называются?
- Дреды…
- Ты сейчас поспи, - Мурзя прижала руку к моему лбу, - а потом, когда тебе станет лучше, мы пойдем к тебе домой.
- Тебе же пора на учебу.
- Да не пойду я никуда!
- Спасибо, - прошептала я, чувствуя, что поток слез уже не остановить.
- Ерунда.
- Без тебя вчера было ужасно скучно. – Сказала она, вытирая мои слезы. – Но ты ничего не пропустила. Мы были в инфекционке. Там одни блюют фонтаном, другие срут дальше, чем видят.
Я улыбнулась и вдруг почувствовала, как меня захлестывают волны смеха. Стало очень смешно. Машка повторила еще раз, и меня прорвало.
Я смеялась до слез. Подруга подхватила и тоже начала хихикать, хватаясь за живот. Мы обе упали, скрючиваясь от хохота, а через секунду буквально ржали, как лошади. Прошло несколько минут, прежде, чем мы пришли в себя, и я снова разразилась слезами.
- Мне нужно быть сильной, - размазывая сопли по лицу, твердила я.
- Я не знаю никого сильнее тебя, - вытирая меня платком, убеждала Мурзя.
***
Почему она обняла меня?
Мои руки, словно плети, безвольно болтались вдоль туловища. Все мое естество отчаянно отталкивало эти объятия. Они были чужими и неприятными до тошноты, холодными и коварными. Такие привычные, но такие наигранно фальшивые.
Мне стало понятнее, когда я, подняв голову, обнаружила, что наша квартира заполнена людьми. Со всеми этими переживаниями у меня из головы совсем вылетело, что маму еще нужно будет хоронить.
Тяжелый деревянный ящик, стоящий посреди зала на трех старых табуретках. Гроб, обитый дешевой красной замшей. А в нем мама. В застывшей позе. С руками, сложенными на груди. В бежевом брючном костюме, который она никогда не любила.
Как она могла? Это неправильно! Где мамины любимые клетчатые платья? Подошло бы любое! Мама никогда не обретет покой, пока ей некомфортно!
- Нужно ее переодеть, - сказала я на ухо сестре и бросилась снимать сапоги.
- Не ори так, - гневно скривив губы, зашипела она в ответ. – Приди в себя. Пока ты где-то шаталась, я все организовала. Так что просто скажи спасибо и прекрати истерику!
Ее руки больно вонзились в мои плечи. Глаза угрожающе буравили мое лицо. Я заметила, что ее трясет. Эти вибрации вернули меня к реальности. Круги под глазами сестры, опухшие щеки, красный нос, - все это напомнило мне, что она тоже потеряла маму.
Я остановилась, чтобы одним взглядом дать ей понять, что не прощу никогда. Аня не опустила глаз. Но мне так и не удавалось разглядеть в них ничего кроме равнодушия.
- Раздевайся и веди себя достойно, - приложив платок к черным от туши слезам, - сказала она.
Не помню, как сняла и повесила шубу. Помню, что передо мной мелькало много людей: знакомых, малознакомых, совершенно чужих. Все в черных одеждах и со скучающим выражением лица.
Кивнув каждому в знак приветствия, я села на диван возле гроба и осторожно дотронулась до маминой руки. Так странно: вместо тепла ощущался лишь лед. Ее конечности были твердыми, как дерево, и холодными, как гранит. Это была все та же мама, только похожая на лежащую без движения статую с закрытыми глазами. Мозг отказывался верить в то, что переде мной всего лишь ее бренная оболочка.
Я сидела и ждала, когда же она моргнет. Но это не происходило. Грудь не вздымалась в такт ее дыханию, губы не шевелились, веки не дрожали. Наклонившись вплотную, я не услышала ударов сердца, и все равно продолжала надеяться на чудо.
Аня заливалась слезами. Ее отчаянными рыданиями пропитался весь воздух в комнате. И был у них такой же приторный привкус, как и у ее объятий.