Тарзанариум Архимеда
— Батя, — улыбаясь, спросил он, — а чего это ты такой сегодня не торжественный? Не побрился даже. Ой, смотри, — захихикал младший Барбикен, — как щетина у тебя полезла! На лбу даже!
Андрей откинулся на спинку стула и уже расхохотался во все горло.
— Мама, мама, — давился он смехом, — на батю, на батю посмотри! Он же на гориллу похож. Большую добрую гориллу. А, может, он и есть горилла? Ой, мама, мама, ты же за гориллу замуж вышла!
Владимир Андреевич поперхнулся, выдавил нечто, напоминающее глухое «гы-гы», а потом и сам зашелся неестественно механическим хриплым смехом:
— А ты на себя, на себя погляди! Погляди на себя, — выкрикивал он сквозь судорожные всхлипы. — Уши-то, уши как выросли! Не уши, а вареники! А мордочка ма-а-ахонькая. Да ты же мартышка, мартышка! Макака. А где твой хвост, макака?
И старший Барбикен, уронив вилку, вдруг полез под стол.
— Мальчики! Да вы что?! — испуганно вскрикнула мама Лиза, хватая мужа за рубашку. — С ума сошли?! Выпили на грамм, а повеселиться на рубль хотите?
И она бросила растерянный взгляд на полупустую бутылку, стоящую на столе. Та хмуро мерцала темно-зеленым стеклом, напоминая собой один, из так любимых Андрюшей, космических кораблей на плоском космодроме столешницы. Только вид у этого корабля был какой-то угрюмо-инопланетный.
А мужская половина семьи Барбикенов уже начинала веселиться во всю. Владимир Андреевич выскочил из-под стола, с грохотом уронив свой стул и чуть не опрокинув по дороге Елизавету Томасовну. Ссутулил спину, вытянул вниз раскачивающиеся руки и на полусогнутых ногах, с каким-то утробным уханьем, выпрыгнул в коридорчик. Там испуганно затявкал Такотан.
Андрей в это время заверещал и одним прыжком взлетел на стол. Потоптался по нему, сбивая на пол тарелки, и схватился за тюлевую гардину, прикрывающую окно. Попытался качнуться на ней. Та, естественно, не выдержала и, с глухим треском срывая карниз, упала прямо на газовую плиту, на которой уже закипал чайник. И пошло-поехало. Чайник — на пол, кипяток — в стороны, визжащий Андрей — в коридорчик, перепуганная мама Лиза — в уголок кухни, всей спиной вжимаясь в стену, обложенную прохладным кафелем.
Широко раскрытыми глазами уставилась на вспыхнувшую штору, взвизгнула не хуже Андрея и кинулась к ней, на ходу крутанув кран мойки и засовывая горящую ткань под струю воды. Кухня моментально наполнилась едким дымом. «Начинаем производственную гимнастику», — кашлянул динамик, висящий над разгромленным столом. В комнате что-то загрохотало. Мама Лиза бросилась туда, скользя по влажному полу и разбрасывая в стороны осколки битой посуды. И, застыв на пороге, только ахнула. Ахать было от чего.
За несколько минут их уютная квартира превратилась в разгромленное кочевье. Полуоборванный ковер огромной заплатой свисал со стены. Ящик телевизора, сброшенный с журнального столика, огромным тусклым оком, чудом не выбитого, кинескопа укоризненно уставился на перекошенную люстру. Оборванные шторы, вместе со сброшенным с дивана покрывалом, грудой валялись посреди комнаты. Груда шевелилась и слабо повизгивала. Андрей сидел на угрожающе перекособоченном серванте, чавкая неочищенным апельсином. В правой руке он держал авоську, наполненную оранжевыми плодами, а ногами отгонял старшего Барбикена, неуклюже топчущегося внизу.
— Ребята! Вы что?! — вскрикнула мама Лиза, бросаясь к скомканному тряпью, вставая на четвереньки и высвобождая из него полузадушенного Такотана. — Вы что, ребята?! — всхлипнула. Ничего не соображающий пудель вертел головой у нее в руках. Она тоже ничего не соображала. — С ума посходили? — вскрикнула Елизавета Томасовна, поднимаясь с колен. — Да успокойтесь вы сейчас же!
Сок из под кожуры апельсина стекал по подбородку Андрея и падал на белую рубашку, оставляя на ней слизкие желтоватые пятна. Изо рта, продолжающего утробно ухать, мужа вылетали брызги слюны и мелким бисером покрывали блестящее стекло серванта. Такотан вывернулся из ослабевших рук мамы Лизы и метнулся под диван, забившись в самый дальний угол. Елизавета Томасовна проводила его растерянным взглядом и вдруг ей стало по настоящему страшно. До холодного сквозняка в костях. Она попятилась к входной двери, лепеча:
— Реб… Ребят… Что фы?..
И акцент ее звучал уже совершенно не смешно.
Владимир Андреевич, в конце концов, изловчился и схватил Андрея за ногу. С глухим рыком потащил сына на себя, роняя тем самым вслед за ним и перекошенный сервант. Елизавете Томасовна даже не попыталась броситься к ним. Ей показалось, что внезапно наступила полная, какая-то вязкая, тишина, сквозь которую замедленно валились выпавшие стекла, фарфоровые вазы и посуда из поддельного хрусталя. Все это билось об пол и разбрызгивалось в разные стороны огромными твердыми каплями до тех пор, пока огромный сундук перевернутого серванта не припечатал их к паркету. Вместе со звоном стекла во вновь озвученное пространство ворвался истерический лай Такотана.
Андрей перекатился через упавшего отца, одной ногой заехал таки ему в лоб — тот только головой затряс изумленно — и, вырвавшись из его цепких рук, засеменил на четвереньках к балкону, держа в зубах авоську с апельсинами. Старший Барбикен с рыком кинулся за ним. Мама Лиза сунулась было следом, но муж внезапно остановился, повернул голову и налитыми кровью глазами так посмотрел на жену, что ее вышвырнуло в прихожую. Ей даже показалось, что дверь в комнату захлопнула не она, а та сама с глухим треском плотно прилипла к косяку.
Господи! Да что же это такое?! Что происходит? Трубка телефонного аппарата, зажатая в руке Елизаветы Барбикен, тряслась мелко-мелко, как и все ее тело. Куда звонить? Кого вызывать? Скорую? Милицию?.. А что говорить?.. Упились, мол, до белой горячки? Господи, стыдоба-то какая! И выпили всего, смешно сказать… А, может, соседей позвать? Яременки дома должны быть. Уже, поди, прислушиваются к тому, что у Барбикенов в квартире происходит. Стыдно то как, боже ж ты мой!
В дверь позвонили. Резко и настойчиво. Мама Лиза даже вздрогнула, роняя телефонную трубку на рычаг аппарата. Тот недовольно звякнул. В комнате охрипший Такотан подавился своим лаем. Стало слышно, как там что-то хрустит, топчется и хрюкает. В дверь позвонили еще раз. Елизавета Томасовна ойкнула и бросилась к ним, трясущимися руками проворачивая головку английского замка.
— Что у вас происходит, гражданочка? — небрежно вскинул руку к фуражке усатый милиционер с одутловатым лицом. — Весь дом переполошили.
За ним стояло трое молодых людей в белых халатах: завязки сзади, рукава засучены. Еще двое, в серых костюмах при галстуках, замерли на нижней площадке. Из дверей напротив выглядывали перепуганные Яременки. Малолетняя Лялька топталась за спинами родителей.
«Они, что ли, милицию вызвали? — мелькнуло у Елизаветы Томасовны. — Так у них телефона нет». А вздрагивающие легкие уже судорожно выталкивали в пространство скомканные слова:
— Ой… Не… Н-не знаю… С мужчинами моими… С ребятами что-то… Случилось что-то…
— Перепились, наверно. Разрешите, — буркнул милиционер, отодвигая ее в сторону, и, сразу ставшая тесною, прихожая наполнилась людьми в белых халатах.
Один из них, с наметившимся животиком и с большим черным саквояжем в руках, внимательно взглянул на маму Лизу и хотел что-то сказать, но его мягко подтолкнул вперед один из молодых людей в серых костюмах. А сам остановился возле Барбикен и, так же внимательно, посмотрел на нее.
— Вы как, Елизавета Томасовна? — спросил. — С вами все нормально?
Та, даже не удивившись тому, что к ней обращается по имени-отчеству незнакомый человек, быстро-быстро закивала головой:
— Нормально, нормально… Вот только с мужчинами моими что-то…
— Разберемся, — молодой человек легко прикоснулся к ее плечу и обернулся ко второму. — Иван, присмотрите, пожалуйста, за хозяйкой. — И почему-то поморщился. — Непорядок.
— Всего не предусмотришь, — пожал тот плечами, и мама Лиза не поняла, чего это «всего»?
А белые халаты во главе с милицейской формой уже перетекли в комнату и осторожно похрустывали там битым стеклом. Мама Лиза, поддерживаемая Иваном в сером костюме, поспешила следом за ними. Владимир Андреевич, прислонившись поясницей к ограде балкона и предельно отогнувшись назад, смотрел куда-то вверх. Андрея нигде не было видно.