"Фантастика 2024-184". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Как догадался? — удивилась Клара, открыв глаза. — О! А он красавчик! Чур он мой!
— Ага! Раскатала губу! — пролаяла по-немецки та, которую назвали Мэри. — И не Мэри я, а Марта.
— Ух ты! — удивился я по-русски. — Интернационал.
— Какой интернационал? — спросила Клара, поняв единственное слово. — Вы коммунисты?
Я понял, что эту компанию оставлять одних никак нельзя и «вписался в коллектив», взяв из навесного шкафа себе бокал, налив вина и, сменив бобину, расположился в кресле. Завязалась «светская» беседа из которой мне стало понятно, что девчонки — студентки Гарварда.
— Нихрена себе, — подумал я и тут входная дверь подала сигнал тревоги. В смысле, э-э-э, в неё позвонили.
— Полиция наверное, — сказал я и все подобрались. — У нас тут шуметь особо нельзя, особенно в три часа ночи.
— Я не знал, — вскинулся Александр.
— Оштрафуют, — махнул я рукой и пошёл открывать. — Первый раз, что ли? А может и предупредят…
За дверью, как оказалось, стоял Джонни Холлидей с «моими» пловчихами: Жаннет и Соней.
— Хай, Пьер! — радостно воскликнул Джонни. — Сначала не понял, что это за шум. Привык, что у тебя тихо. А потом понял, что это ты шумишь. Пройдём?
— Проходите, конечно! — искренне обрадовался я.
— Холлидей сейчас всё расставит на места, оттянув внимание американок и немки на себя, коварно подумал я. Он любил новеньких девчонок, особенно тех кто про него ничего не знал. Можно было поговорить с ними о себе любимом.
— Привет красотки! — поздоровался я с бывшими пловчихами. — Как вы?
— Привет, Пьер. Всё отлично! Вчера приехали из Соединённых Штатов. Только проснулись и тебя услышали. Твой голос. Мы помним эти песни, Пьер.
Девчонки приблизились и сообщая новости тискали меня до тех пор, пока не увидели вышедших в холл моих ночных посетителей.
— О! Ты не один! Ха-ха! — рассмеялась Соня. — Хотя… Разве могло быть иначе.
— Это Александр и его подружки. Американки, кстати.
— А ты чего в халате? — спросил Холлидей.
— Спал. Только поднялся, когда гости расшумелись. Они тут сами…
— Не узнаю тебя, Пьер, — перебил меня Джонни. — Такие красавицы у тебя в доме, а ты дрыхнешь⁈ Непорядок. Привет, девочки! Я Джонни Холлидей, сосед этого сухаря. О! У вас вкусно пахнет марихуаной! Есть ещё?
— Ну, вот, — развёл я руками, глядя на Жаннет и Соню. — Сами-то не скурились?
Девушки потупились.
— Понятно. Спорт побоку?
— Пошли, поплаваем? — хитро глянув на меня сменила тему Жаннет.
Я оглянулся на Холлидея и Александра, явно расслабившегося, и улыбнулся девушкам.
— Только я голый под халатом, а подниматься наверх влом.
— Что, мы тебя голым не видели? — захихикала Соня. — Пошли. Он теперь тут надолго залип. Пусть они… Нам уже хватит.
Ещё раз оглянувшись на Холлидея, окутанного дымом, я понял, что ему уже не до нас.
В Париже стояли жаркие ночи, бассейн чист и прохладен, вино молодо, фрукты спелые и сочные, девчонки словно родные.
— Только сейчас понял, что я по вам соскучился, — сказал я, обнимая обеих пловчих.
Мы сидели на двух сомкнутых шезлонгах. Соня и Жаннет поили меня вином и давали закусывать виноградом.
— Этот дом без вас опустел.
— И ты потому уехал в Москву? — засмеялась Соня.
— Нет. Там у меня бизнес. И рисую я там. Красивый город.
— Никогда не была в Москве, — сказала Жаннет.
— Я вам достану билеты на Олимпиаду. Хотите?
— Конечно! — воскликнули обе.
— Покажу вам свой московский дом.
— Он такой же большой?
— Нет, поменьше немного. Мне не нравятся большие дома.
— А там есть бассейн?
— Там есть речка, — сказал я, одновременно подумав, что если мы там станем постоянно купаться голышом, съедется пол Москвы.
— Не-е-е… В речке грязно. Не люблю речки, — брезгливо кривясь, проговорила Соня.
— Речки бывают чистые, — рассудительно сказала Жаннет.
— Где это ты видела чистые речки? В Сене видела, что плавает? А в наших речках?
— В России есть чистые речки. Вот съездим в Москву, я вам покажу.
Мне было хорошо с этими девчонками. В Союзе у меня как-то особенно не клеилось с противоположным полом. Все тамошние девчонки сразу начинали говорить о любви. С первой, чёрт побери, встречи. А какая мне любовь в мои-то годы? Не верил я уже в неё. Вернее, верил, что она есть, так как перенёс сию болезнь в своё время, но таких чувств, как тогда, сейчас не испытывал, а потому и не верил, что она сможет со мной по новой случиться.
  
Странно. Некоторые мужики, например такие, как Максим Дунаевский, влюблялись едва ли не ежегодно в новый объект вожделения, а я так не мог. Наверное, потому что, уже испытал когда-то «большие» чувства и был, так называемым, «однолюбом».
Причём, я говорю не о первой, юношеской, любви и даже не о второй, а об обычных «высоких» чувствах к противоположному полу. Не было у меня их, чёрт побери. Растерял я высокие чувства к «сраке лет» и никакие юношеские гормоны не могли сломать сложившееся с годами понимание, что первая юношеская любовь, чаще всего это — «вирусное заболевание», которое, в конце концов, проходит, как любая болезнь. Не даром родители на безответную первую любовь говорят своим детям: «переживёшь». Те не верят, но, в конце концов, действительно, переживают.
Я не был циником, но и не пылал страстями. Мой дзэн, мать его, научился успешно бороть гормональные всплески. Девчонки вокруг меня одна за другой «вспыхивали», как мотыльки, а меня их вирус влюблённости не поражал. Так как я не был циником, то чувствовал себя при этом не очень комфортно, но, в конце концов, мораль засунул куда подальше. Мало ли вокруг людей, не умеющих любить, утешал себя я, а потому остающихся неженатыми. Да, сколько угодно. Особенно людей творческих. Хе-хе…
С этими американскими девушками у нас сразу как-то сразу пошло легко, и сейчас я чувствовал себя иначе, чем с русскими. Там тоже хватало «понятливых», но общественные отношения ещё следили за моралью, хотя представители верхних правящих эшелонов упорно подрывали нравственные устои социалистического общества банными «вечеринками» и узко-корпоративными междусобойчиками во время партийных и комсомольских праздников. Да-а-а…
Утром, не очень рано, приехали Владимир Высоцкий с Мариной Влади и застали нашу компанию в состоянии «драйва». Мы — мужики — музицировали, девушки — танцевали.
— Вот какие песни надо сочинять, — здороваясь со мной и смеясь, сказала Влади, обращаясь к мужу. — Чтобы под них танцевать хотелось, а не повеситься.
— А-а-а! Так вот как ты относишься к творчеству супруга! — шутливо хмуря брови, отвечал Высоцкий. — Отличная у вас компания, Пьер. А мы мяса привезли. Думали шашлыки у тебя сделать.
Мы, отставив гитары, прервались на перерыв, и я показал Владимиру своё «дачное» хозяйство, где под навесом имелся и кирпичный мангал, и обычная круглая «барбекюшница», где, к слову сказать, прикрытые плотной крышкой, ещё не остыли угли от нашей попытки пожарить мясо. Мясом пытались заняться наши американки, пока мы музицировали, а потому, мы его пока так и не поели.
— Что за музыка? — спросила Марина. — Очень приятная.
Оказалось, что они знакомы с Джонни Холлидеем. Не очень близко, но знакомы.
— Пьер радовал нас новыми песнями, а мы ему аккомпанировали и подпевали, как могли.
— Хорошо аккомпанировали, — похвалил я. — Девушки попросили сыграть что-нибудь танцевальное. Вот мы и поиграли чуть-чуть.
— Готов купить у тебя все, — сказал Холлидей. — Или ты сам их будешь записывать?
— Не буду, — сказал и вздохнул я. — Дел много. Забирай. Условия прежние, но писать ты его будешь у меня в студии в Москве и под моим чутким руководством.
— В Москве? — удивился Холлидей. — Договорились!
— А мы тебе поможем его записать, да Саша?
— Конечно, поможем, — закивал головой Кутиков.
— И нас укажешь на диске по всей форме.
— Ты меня сильно удивил! Отличное предложение! Когда ехать? — явно обрадовался Холлидей