Двенадцать дней лета (СИ)

Кивает.
– Ну да, ну да… И как там столица? – убирает с бумаг тарелку. Вытирает губы тыльной стороной ладони, но на них всё равно остаются прилипшие крошки.
– Что ей будет? – пожимаю плечом.
– Как дела-то? Не сбомжевался ещё? – усмехнувшись, принимается стучать ногтями по деревянной поверхности письменного стола.
– С чего вы взяли, что так будет? – отзываюсь хмуро.
– А так у вас, неблагополучных, зачастую и бывает, – открывает пудреницу, достаёт из сумки помаду.
  
Стиснув зубы, заставляю себя промолчать.
Она красит губы.
– Зачем звали?
– Затем, – щёлкает колпачком. – Ты вообще в курсе того, что дома у вас происходит?
Не спешу с ответом. Давно понял, что в беседе с этой женщиной нужно взвешивать каждое слово.
– Просветите?
– Конечно, – напяливает на нос очки в толстой оправе. – Твоя мать совсем на дно скатилась. На заводе больше не работает. Бухает ежедневно. Забывает забрать ребёнка из детского сада. Морит девчонку голодом. Водит по городу в грязных вещах. Обзывает. Оставляет соседям, чтобы та не мешала ей проводить время с сожителем. Не следит за ней в ночное время. А недавняя ситуация? Это ж вообще из ряда вон!
– Что случилось?
– Что-что… – Кабы дома находился, знал бы, – подмечает язвительно.
– Я уехал в Москву на заработки не от хорошей жизни.
– На заработки. А чего ж не помогаешь своим-то, добытчик? – спрашивает саркастично.
– Помогаю. Ежемесячно деньги отправляю.
– Ага, видать оттого мать твоя придумала себе новый вид заработка: посадила девчонку милостыню у туристов просить.
За грудиной прошибает током.
– В смысле?
– В коромысле. Та весь день по дождю просидела на набережной, пока Лариса Сергевна её там не углядела.
Сжимаю челюсти сильнее.
– Заболела ещё потом, ага. Воспитатель говорит, ребёнок десять дней без справки в саду отсутствовал. А ещё воспитатель сообщил мне про постоянный недосып и синяки. Кто лупит? Мать или сожитель?
– Я не знал про это, – выдавливаю из себя с трудом, пока по венам разливается лютая ярость.
– Ну, теперь знаешь, – принимается перекладывать папки. – Как и то, что мы собираемся лишить твою мать родительских прав. Не хотелось для девчушки такой судьбы, но увы, других вариантов нет.
– Подождите.
– Чего ждать-то? Пока Борис этот чего похуже сделает?
– Не сделает, – вскочив со стула, цежу зло.
– Как знать-как знать… – нарочно провоцирует.
– Я не позволю.
– Как не позволишь то? – мне прилетает очередная усмешка. – Ты ж в этот момент в столице беззаботно проводишь время. А вообще не переживай. Катюшка – девочка симпатичная, глазастеканькая, смышлёная.
– Её зовут Ксюша!
– Если дурной характер показывать не будет, есть шанс, что заберут в семью быстро, – продолжает, не обращая внимания на ошибку.
– Да вы о чём вообще? – возмущаюсь громко. – У неё есть семья!
– Это та, в которой мать законченная алкашка? – троллит.
– У Ксюхи есть я! Оформим на меня опекунство и проблема решена.
– Тебе не отдадут её.
– Я её старший брат! Родной!
– Не отдадут, – отмахивается, морщась.
– Это почему? Я давно совершеннолетний. У меня есть официальный заработок, я снимаю теперь нормальную квартиру. Не пью, не курю.
– Нет-нет, мой дорогой, – тяжело вздыхая, поднимается со стула и дёргает пуговицы пиджака, еле застёгивающиеся на животе. – С твоим прошлым на опеку даже не надейся.
– То был единичный эпизод.
– О, поверь, этого единичного эпизода предостаточно. Надо было думать башкой!
– Я заберу сестру к себе. Подскажите, что и где надо оформить. Какие и кому предоставить справки, характеристики. К каким людям обратиться.
– Нет, – отказывается наотрез. – Мы с коллегами уже почти подготовили документы. В этом месяце девочка поедет…
– Не делайте этого Помогите мне, – перебивая, повторяю настойчиво.
Буквально горю отчаянием. Плевать, что унижаюсь. Готов. Ради Белки.
Не могу представить, что она попадёт туда, откуда я мечтал выбраться на протяжении многих лет.
– Тамара Васильевна, обещаю вам, что в долгу не останусь. Отблагодарю вас хорошо. Скажете, сколько нужно…
– Ещё чего выдумал! В себе, нет? – поправляет сползающие с носа очки и лупится на меня, широко распахнув глаза. – Взятку предлагаешь? Мне? Офонарел совсем, парень?
– А кому надо дать?
– Во наглый! Одурел в край? Мы не помогаем таким, как ты! – выплёвывает пренебрежительно. – Ни за даром, ни по-другому!
– Послушайте, мне было четырнадцать и…
– Это ты послушай, Соколов! – орёт, вцепившись в сумку. – Проваливай давай из кабинета по-хорошему! Пока я не вызвала полицию и не накатала на тебя заявление за предложенную взятку!
Сверлю её взглядом, а ей хоть бы что! Непробиваемая стена!
Суетится.
Хлопает ящиками
Ставит папку на полку.
Берёт ключи со стола.
Прихрамывая, шагает мимо, накинув ремешок сумки на плечо.
Смотрится в зеркало, придирчиво нахмурившись. Поправляет воротник.
Разворачивается.
Щёлкает выключателем.
Гаснет свет.
– Да будьте вы человеком! – пытаюсь воззвать к совести и состраданию, но там, по ходу, ни того, ни другого в наличии не имеется.
– Пшёл вон! – указывает на дверь. – На десять минут из-за тебя задержалась, оборванец! На автобус теперь не успею! Сериал пропущу! – ворчит раздражённо.
После визита в органы опеки сразу еду на встречу к нашему местному юристу, Ковалёву Дмитрию Дмитриевичу.
Отвалив две пятьсот за консультацию, выхожу из его кабинета по сути ни с чем. Потому что этот неприятный толстяк в костюме точь-в-точь повторяет слова Калининой. Мол, не видать мне с моим прошлым опеки над Белкой. Типа суд ни в коем случае не позволит ей жить со мной.
– О, какие люди!
Здороваемся с Лёхой Деверевым.
На обратном пути я решил заехать к своему товарищу, а там посчастливилось увидеть всю нашу компанию в сборе. Сидят в беседке, ужинают.
– Здорова, Сокол!
– Отрастил луковичку, Лёх? – зацениваю новый причесон нашего блондина.
– Теперь как тёлка сзади.
– Заткнись, Жека, – обмениваются любезностями.
– Охренеть! Братан! Ну наконец явился!
Крепко пожимаю руку Гаевскому.
– Костян, – хлопаю Шпака по плечу.
– Ну ты типок! – присвистывает тот, обсмотрев меня сверху донизу. – Принарядился, франт московский! Чи модный кент стал?
– Да где?! Не гони.
– А чё? На стиле весь такой. Расфуфыренный! Это те не детдомовские обноски носить, – оттягивает мой карман на джинсах. – Кроссачи зачётные, кстати.
– Вот на них пришлось раскошелиться, но это реплика, так что выдохни.
– Канеш! Откуда у тебя на настоящие? – подстёбывает и тут же: – Погонять дашь? – спрашивает по доброй традиции. – У нас один размер, помнишь?
– Помню, но дать кроссы не могу, они у меня одни с собой.
– Ой ну да! Жмотяра московская! – толкает локтем в бок. – Но как же я рад видеть эту сволочь! – треплет по башке.
Смеюсь.
Поприветствовав друг друга, заводим разговор за жизнь.
– Угощайся, – Костян машет на стол. – Выпьешь с нами?
– Нет. Я не пью.
– Воу, какой ты скучный стал!
– Какой есть.
– Отстань от него. Как дела в столице, бро?
Если честно, порядком поднадоело отовсюду слышать этот вопрос. В понимании многих людей из регионов данный мегаполис – всё равно что другая страна и если ты туда уехал, это прям событие.
– Пойдёт.
– Чё ты, где там щас?
– Да на заправке работаю, пацаны.
– Нюхаешь пары бенза? – хмурится Жека.
– А чё делать? – пожимаю плечом.
– Ты смотри, говорят, для мужика это вредно.
– Зато наш друган тачку взял.
– Тачка потом не спасёт. Будет всегда на пол шестого, – гогочет Шпак. – И бросит тебя твоя Аська сразу. Бабы – они ж такие. Если агрегат работать не будет, то всё, уля-улю!
Усмехнувшись, киваю.
– Да они с ней вроде итак уже «того», – почёсывая затылок, закидывает вброс Лёха.