Соль под кожей. Том третий (СИ)

Я задумчиво укладываюсь на кушетку, расстегиваю и немного приспускаю брюки, а потом приподнимаю блузку. Кажется, впервые не сожалею о том, что у меня уже не виден ни один «кубик» моего идеального пресса, и что живот уже все-таки заметно выпирает, хотя вся моя одежда еще абсолютно мне в пору. Разве что кроме парочки юбок, которые и так давно пора было выбросить.
Шутов стоит надо мной и как замороженный пялится на живот.
  
— Что? — Я приподнимаюсь на локтях, чтобы убедиться, что за этих пару секунд с моим телом не произошло ничего странного.
— А ты точно беременная? Просто, я имею ввиду… ну ты вроде бы говорила, что…
— У Валерии такая генетика, молодой человек, — очень деликатно вмешивается в наш разговор Ирина Фёдоровна, давая отмашку медсестре выдавить гель мне на живот. — Будет у нас до тридцатой недели как тростиночка, потом надуется, родит — и снова тростиночка.
— Мед в уши, — не могу сдержать смешок.
Я пару раз пыталась представить свой послеродовой период, перечитала тонну обсуждений и пришла к выводу, что вернусь к силовым тренировкам не позже, чем через месяц после родов. Нужно только провести разведку боем по агентствам по поиску нянь — кажется, с этим в наше время настоящая проблема.
— Ну что, готовы? — Ирина Фёдоровна показывает Диме, чтобы встал справа, откуда лучше вид на монитор.
Когда доктор начинает водить валиком по животу, и на экране появляется картинка, я чувствую пощипывание в груди, как будто там завелась стая колибри. Сначала почти ничего не понятно и вообще не разобрать, и не отделить одну от другой части тела, но потом изображение в одно мгновение становится совершенно четким.
— Ни хрена себе, — громким шепотом выдыхает Дима. — Это, блин, у нее в животе? Серьезно? Не какой-то фокус?
— Нет, молодой человек, это настоящий сформированный маленький человек, — с видом доброй волшебницы говорит моя врач, — на этом сроке у него уже есть нервная система, легкие. Ушки, так что скоро он будет слышать все внешние звуки.
— Понял, да, прошу прощения. Рот на замок.
Я знаю, что рядом на мониторе — изображение моего маленького инопланетянина, настолько качественное, что, пожалуй, можно рассмотреть черты лица, но с лицом Шутова происходят куда более удивительные метаморфозы. За минуту из максимального циника он вдруг превратился в человека, который впервые познает мир. И этот странный хмурый взгляд, в котором столько новых эмоций, что мне ужасно жаль, что телефон лежит в сумке, до которой мне никак не дотянуться, а то бы я обязательно его сфотографировала.
— Хотите узнать пол ребенка? — Доктор на секунду перестает диктовать какие-то скучные медицинские термины старательно записывающей их в мою карту медсестре, и переводит взгляд на нас с Димой.
— Нет, — говорю я.
— Да, блин! — говорит он. И поворачивается ко мне с недоумением. — В смысле нет, обезьянка? Ты чего?
— Это разве так важно?
— Это очень важно! Можно будет придумать имя, выбрать шмотки, записать в секции, ну и…
— Купить «Феррари» нужного цвета, — продолжаю вслед за ним.
— Лори, ну ты серьезно что ли? — Он разводит руками с видом самого несчастного человека на земле. — Да ну брось, ну как так-то? Прямо вот сейчас можно узнать самую важную вещь на свете, а ты придумала в угадайку играть?
Вообще-то он прав, конечно.
Никогда не понимала почему женщины во время беременности становятся такими традиционными и суеверными: то не узнавай, это не покупай. Наверное, если бы моя беременность была запланированной, я бы уже вовсю делала ремонт в детской и тоннами скупала детские вещи.
Хотя, судя по виду Шутова, он как раз в шаге от того, чтобы взять на себя эту тяжелую ношу.
— Хорошо, ладно, — сдаюсь. И добавляю: — Это девочка, я знаю.
Минутная пауза, в которой я слышу только монотонное приятное жужжание аппарата и рваное дыхание Шутова, пока он ждет вердикт.
— Это мальчик, — с видом «а вот так тебе!» выносит вердикт доктор, пока водит валиком в одной точке чуть выше моего пупка.
— Какой нафиг мальчик? — От удивления даже приподнимаюсь на локтях, но Ирина Федоровна тут же взглядом пригвождает меня обратно к кушетке. — Это девочка, я знаю. Это не может быть мальчик.
Доктор начинает показывать что-то на мониторе, объясняя не мне, а Диме, который сует свой любопытный нос буквально везде. А потом поворачивается ко мне с видом человека, взявшего главный трофей.
— Нет, Лори, это определенно пацан, поверь мне.
Рожа довольная, как будто…
Я втягиваю губы в рот, боясь даже думать эту мысль, чтобы он вдруг случайно ее не услышал. Это ведь просто один визит к врачу, ничего такого.
— Мы можем сделать фото и видео, — предлагает медсестра и прежде чем я успеваю открыть рот, Дима командует, что ему нужно вообще все.
А потом, когда мне, наконец, разрешают встать с кушетки, снова становится на корточки, чтобы меня обуть, не забыв при этом как следует поворчать на тему «идиотской обуви» и «не очень умной женщины».
В нем как будто что-то необратимо меняется.
Пока идем до машины — держит меня за руку, стараясь быть немного впереди, прикрывая меня плечом. Делает тише музыку и выглядит задумчивым. А когда я понимаю, что рулит на стоянку возле крупного торгового центра, объясняет, что мы пойдем в ресторан только после того, как на моих ногах будет удобная и безопасная обувь.
Когда-то я слышала теорию о том, что из заядлых холостяков и одиночек иногда получаются образцовые отцы. Но все это казалось мне не более, чем выдумкой, которой себя успокаивают охотницы на холостяков и женщины, искренне верящие в то, что именно она сможет перевоспитать сорокалетнего мужика.
Про Шутова я всегда наверняка знала три вещи — он останется холостяком до гробовой доски, он никогда не станет отцом и он никогда не будет меня любить.
Кажется, Авдеев не единственный мужчина, на чей счет я сделала неправильные выводы.
В магазине Дима сам выбирает удобные модные кеды, усаживает меня на пуф для примерки и основательно зашнуровывает у меня на ногах. А потом, оценив вид, тянет в соседний магазин.
— Ты же в курсе, что это — специализированный бутик? — Прищуриваюсь, чуть не прыская от смеха, когда понимаю, что тут все буквально напичкано товарами для рокеров и байкеров.
— Просто выбери что-нибудь и поедем есть пасту.
— Для «пасты» я абсолютно прилично одета, Шутов. Мне вполне удобно в этом костюме, Дим. Честное слово. И кто меня пустит в ресторан… в этом? — пытаюсь немного подшучивать над его серьезностью и прикладываю к себе мешковатый белый худи, на котором вышиты «запиканные» американские матерные слова.
Вместо ответа он берет с вешалки какой-то черный мешок, на груди которого кровавая аппликация со страшной мордой демона, который когтями как будто раздирает себе путь наружу. И еще просит здорового бородатого мужика найти штаны самого маленького размера, какие у них вообще есть.
— Я это не надену, Шутов, — скрещиваю руки на груди. — Хватит, блин, быть таким серьезным. Я беременная, но это вообще не смертельно.
— Ты либо пойдешь в примерочную одна, либо — со мной, но переоденешься в любом случае.
Я вспоминаю первые месяцы нашего знакомства. Мне было жутко стыдно брать с вешалок красивые платья, и Диме приходилось буквально силой заставлять меня переодеваться и носить. Со временем я научилась относиться так не только к вещам, но и к жизни. Научилась не бояться «брать с полок» то, что хочу.
Издав трубный вой злой слонихи, плетусь в примерочную, быстро меняю костюм на обновки и смотрю на себя в зеркало, пытаясь понять, какого вообще черта вещи, на несколько размеров больше, сидят на мне вполне себе ничего. Только штанины сильно сползают с пятки на пол, но мне же из машины в ресторан и обратно?
Когда выхожу, Шутов фиксирует на мне взгляд. Долгий и сосредоточенный.
На мгновение начинаю подозревать, что его гениальный мозг уже готовит какую-то едкую шутку, но потом он откашливается и, резко схватив меня за руку, ведет к выходу.