Песнь Сорокопута. Ренессанс

– Попрактиковаться в чём? – лениво протянул я. – В тёмной материи?
– А ты хотел бы ещё в чём-нибудь попрактиковаться? – спросил Скэриэл, потянувшись через меня к прикроватному столику за сборником стихотворений.
Он наклонился достаточно близко, завис надо мной – мне пришлось отложить учебник в сторону; от его тела исходило тепло, словно Скэриэл был ходячей печкой, но при этом в его движениях не было ничего двусмысленного, по крайней мере так мне казалось. Он просто тянулся за забытой на столике книгой. Быть может, только я начал воспринимать всё иначе после его признания. Поменялось ли что-то в поведении Скэриэла? Скорее поменялось что-то в моей голове. Вчера перед сном он в шутку сказал, что поцелует меня, а я потом полночи не мог уснуть, размышляя об этом. И теперь он бодр и весел весь день, а вот меня клонит в сон.
Он целовал Оливера. И для Оливера, и для Скэриэла это был не более чем обычный поцелуй. Мне следовало теперь постоянно помнить об этом. Ему ничего не стоит поцеловать и меня. И в этом не будет скрыт какой-то тайный смысл, кроме того, что Скэриэла всего-навсего физически влечёт и к парням.
В то время как я бурно реагировал на любое вторжение в личное пространство, для Скэриэла это, казалось, было такой же обыденностью, как разговор о погоде. Я придавал слишком большое значение отношениям, прикосновениям, разговорам по душам, и мне не хотелось самому стать частью его обыденности. Быть кем-то, о ком он может потом сухо рассказать: «Да, мы поцеловались с ним в ванной». И забыть об этом раз и навсегда. Даже если я что-то и испытывал к нему… А впрочем, лучше сразу похоронить эти чувства. Ни к чему хорошему они не приведут.
Наша дружба важнее.
Я громко сглотнул. Скэриэл обратился ко мне:
– Ты знал, что Рембо и Верлен были любовниками? – Он показал мне томик Рембо под названием «Пьяный корабль», который перечитывал сегодня. – Говорят ли об этом на уроках литературы?
Если и был в этом какой-то – скажем так, жирный – подтекст, то я постарался закрыть на это глаза.
– Ещё бы о таком говорили в лицее, – хмыкнул я. – Мы на уроках редко затрагиваем личную жизнь поэтов и писателей.
– Верлен разрывался между молодой женой Матильдой и своим любовником Артюром. Мне нравятся у него некоторые строчки. – Он посмотрел мне в глаза и, понизив голос, процитировал:
Я взят в Эдем, я ввергнут в ад! 
Каким невероятным шквалом 
Объят я, Господи, и смят!
Жестокий ангел небывалым 
Огнём всю плоть мою палит, 
Пока мой дух в раю парит.
Какая злая лихорадка, 
Блаженный страх, святая боль! 
Я мученик и я король, 
И коршун я, и куропатка.
Мертва твоя, ревнивец, хватка, 
Так вот же, вот он я – изволь!
Он замолчал, глубоко вздохнул и продолжил:
Твой – без оглядки, без остатка… 
Бери меня всего!.. Как сладко!
Я крепко вцепился в книгу. Меня охватило необъяснимое волнение и страх: я будто бы падал в пропасть. Хотелось остановить время, чтобы сбежать из-под настойчивого внимания Скэриэла.
Повисло неловкое молчание.
– И кому он посвятил это? – чуть помедлив, спросил я и зачем-то уточнил: – Поль Верлен.
Интимность происходящего зашкаливала. Стало нечем дышать, словно кто-то откачал весь кислород из комнаты.
– Артюру Рембо, – ответил Скэриэл, ложась на спину. – Это стихотворение Верлена нашли в бумагах Рембо.
– Откровенно, – только и мог промолвить я.
– Ты ещё хочешь в Запретные земли? – вдруг отстранённо спросил он, пялясь в потолок. – Со мной.
– Конечно! – с горячностью воскликнул я, поворачиваясь к нему.
– Хорошо. Скажи, в какой день, и мы поедем, – уверенно проговорил Скэриэл, продолжая смотреть прямо перед собой. – Я покажу тебе то, чего ты никогда не узнаешь из разговоров… – Тут он едко добавил, выделив интонацией, так что закрыть на это глаза было невозможно: – Со своим Чарли.
– Он не мой, – мрачно произнёс я. Скэриэл многозначительно промолчал.
Я внимательно изучал его профиль, словно это могло что-то объяснить. Щёки раскраснелись, тёмные волосы небрежно разметались по подушке. Скэриэл прикрыл глаза рукой, как будто ему доставлял дискомфорт бьющий в глаза свет.
– Надеюсь, – холодно выдал он и прикусил губу.
Вдруг захотелось треснуть его по голове чем-нибудь тяжёлым. Он вёл себя так, словно я в чём-то серьёзно провинился. Не знаю, на что он взъелся, что именно из моих слов его так задело, но оправдываться я не собирался.
– Мне нужно домой. – Скэриэл приподнялся и быстро, не глядя перемахнул через меня. – Напиши потом, в какой день встретимся.
– Я думал, ты останешься и сегодня, – произнёс я растерянно.
– Вспомнил, что есть дела.
Что это ещё за внезапное бегство!
– Джером ещё с тобой живёт? – внезапно спросил я и осёкся.
Я абсолютно не понимал, что несу. Конечно, я знал ответ на этот вопрос. Знал, но всё равно, как полный придурок, захотел озвучить его. Для чего?!
– Ну да. – Скэриэл остановился, держа в руках ботинок. – А что?
– Ничего. – Я стыдливо опустил глаза и развернулся.
Он не ответил, а я готов был провалиться сквозь землю.
– Спишемся, – буркнул Скэриэл, осмотрел двор и, убедившись, что никого нет, вылез из окна. Я закрыл за ним ставни, задёрнул шторы и, оставшись в одиночестве, громко выругался.
Клетка с Килли ещё со вчерашнего вечера стояла на полу. Канарейка бойко прыгнула с жёрдочки на лесенку и обратно.
Я устало помотал головой и произнёс, обращаясь к нему, как будто Килли о чём-то спросил:
– Не хочу об этом даже думать.
Выпустив его полетать, я угрюмо уткнулся в подушку и закричал, заглушая крик, не в силах успокоиться. Но этого было мало, и я пару раз ударил по одеялу.
При этом мне было сложно определиться, на кого я больше злился: на Скэриэла за его идиотское, ничем не оправданное поведение или на себя за то, что так жалко упомянул Джерома. И как бы я ни старался об этом не думать, мысли упрямо лезли в голову.
– Пошёл он к чёрту, – проворчал я, улёгшись.
Мы оба свободные люди и можем общаться с кем хотим – не важно, полукровка это или чистокровный. Неужели он возомнил, что я должен вечно сидеть в четырёх стенах и общаться только с узким кругом чистокровных, таким образом теша его самолюбие полукровки? В спину упирался учебник по истории тёмной материи, и я с огромным удовольствием скинул его на пол.