Непреложный обет (СИ)

Всё было неправильным.
В её руках не должно быть сумки. Пальцы должны сжимать стебли свежих цветов. И в причёске должны быть цветы. Их должно быть много. Потому что Гермиона любит цветы. И платье не должно быть таким. Оно должно быть белым. Пусть даже если молочного оттенка. И пусть в руках будут вонючие лилии. Только пусть она не стоит среди гостей. Пусть она ждёт своей минуты в комнате. Пусть все взгляды будут устремлены на неё, чтобы каждый знал, что она его. И только. Что Грейнджер больше не Грейнджер. Она, чёрт возьми, Малфой.
Драко резко развернулся, отпинывая от себя кресло, на котором по-прежнему лежал чёрный пиджак. Бутоньерка улетела куда-то в сторону, а по всей комнате разнёсся звук битого стекла. Стоящий рядом маленький столик тоже отлетел в сторону, оставляя вмятину в стене.
Повернулся обратно, впиваясь пальцами в подоконник, пока не начали белеть костяшки. Испачкал кровью белоснежную поверхность подоконника. Даже не заметил, когда порезался. Наверное, когда разбил вазу. Или что это было? Белый и красный. Так значительно лучше. Так не тошнит от этой грязной белизны.
Секунда. Ему нужна одна секунда, чтобы найти её в цветастой толпе гостей. Стоит рядом с его отцом, улыбается. Своей самой прекрасной улыбкой. Ядовитой, буквально кричащей о её ненависти. Он видел такую. Тогда, в самый прекрасный день его жизни. Когда все семейные принципы полетели в тартарары. Когда Драко Люциус Малфой впервые поцеловал грязнокровку. И какую? Лучшую подругу знаменитого Гарри Поттера. Гриффиндорскую заучку.
Самую прекрасную девушку в его жизни.
***
— Ох, вы только посмотрите, грязнокровка опять шляется по ночам! — Малфой вальяжно развалился на подоконнике мужского туалета. — А женские комнаты тебя не устраивают, Грейнджер?
— Заткнись, Малфой, — Гермиона зло прищурилась, шикнув на слизеринца. — Там Филч ходит.
— О, ну конечно, наша гриффиндорская заучка беспокоится о своей святости, — Драко громко захохотал. — Брось, Грейнджер, в это давно никто не верит.
— Придурок, — подойдя к нему, Гермиона прошептала, всё ещё прислушиваясь к звукам из коридора, — ты можешь заткнуться хоть на секунду?
— Грязнокровка в туалете! — Малфой соскочил на пол, громко крича.
— Замолчи, гадкий хорёк! — Гермиона шипела на слизеринца, как настоящая змея.
Быстрым движением руки она вытянула из кармана палочку и наложила на своего вынужденного компаньона Силенцио. Но этим она только сильнее разозлила юношу, Драко достал свою палочку, снял с себя заклятие немоты и шагнул в сторону притихшей Гермионы. Это напоминало игру в кошки-мышки. Только вот они каждый раз менялись ролями. И никто не знал, кто окажется в ловушке через минуту.
— Ты решила поколдовать, поганая грязнокровка? — Драко максимально приблизился к перепуганной гриффиндорке, направляя свою палочку прямо ей в лицо. — Может ты хочешь вернуть себе свои чудесные зубы? М? Или мне быть более оригинальным? Как думаешь?
— Малфой, — Гермиона сделала шаг назад.
— Может мне наложить на тебя Империо? — Гермиона вздрогнула, и Малфой это заметил. — О, тебе тоже нравится эта идея? Ты только представь, что я могу тебе внушить.
— Малфой, — голос Грейнджер охрип от волнения. — Ты не посмеешь.
— Думаешь?
— Да, — ведьма вздёрнула подбородок. — Потому что ты всего лишь жалкий трусливый мальчишка!
— Ты перепутала меня со своими недалёкими дружками, Грейнджер, — Драко усмехнулся.
— Это ты перепутал моих друзей со своими прихвостнями, Малфой!
— Удивлён, что у тебя вообще есть друзья, грязнокровки же бракованные. Не уверен, что вы вообще что-то чувствуете, — он убрал свою палочку, заметно расслабившись.
Их стычки происходили каждый день. Они уже не удивляли. Он каждый день называл её грязнокровкой и бросался колкими фразами, Грейнджер каждый день называла его хорьком и пыталась задеть за живое.
Но сегодня он впервые сказал ей что-то новое. Что она не способна чувствовать. И это была самая откровенная ложь из его уст. Потому что её раздражение он всегда чувствовал физически. Оно искрилось вокруг них особым типом магии. Прямо как сейчас.
 
Грейнджер улыбнулась. Впервые ему улыбнулась. Не усмехнулась, не оскалилась, а просто улыбнулась. Но, Мерлин, если бы Драко мог, он захлебнулся бы в яде, сочившемся из этой улыбки. Лучше бы она просто ударила. Потому что это было уже не раздражение. Это было нечто более мощное. Более правдивое. Честное. Настоящее. Холодное, как сталь. Настолько ледяное, что обжигало. Жгло его кожу. Потому что её магия опять искрилась. По-новому.
И ему это совершенно точно не нравилось.
Ненависть Гермионы наполняла собой молекулы кислорода, проникая в его лёгкие.
Она открыла рот, чтобы сказать. Было неважно что, потому что в следующее мгновение маленькое тело было впечатано в его грудь. Длинные пальцы зарывались в растрёпанные волосы. А на губах остывал горячий поцелуй.
Её губы были мягкими и податливыми. Её язык был горячим и влажным. И внутри него всё переворачивалось. Искрилась уже его магия. Потому что из груди Грейнджер вырвался еле слышный всхлип, когда он слегка прикусил её нижнюю губу.
Он молил Мерлина, чтобы она его оттолкнула, пока прижимал её ближе.
Он требовал у Салазара, чтобы она его ударила, когда её маленькая ладошка скользила по его щеке, задевая ухо и зарываясь в волосы.
Он готов был пасть на колени перед Волдемортом, чтобы метка на левом предплечье начала гореть адским пламенем, когда Грейнджер льнула к нему ещё ближе.
Ближе уже было некуда. Она была под кожей.
Он никого не просил, когда её ноготки впивались в кожу шеи под ухом, царапая. Он прижимал её ещё ближе. Делал поцелуй ещё глубже. Желал сделать её всхлип громче.
Таким же громким, как звук ударяемой волшебной палочки о каменный пол.
Секунда, и губы не касаются губ. Ещё одна, и руки не касаются бархатной кожи. Другая, и на шее нет холодных пальцев. Ещё, и шаг назад. Ещё одна, и глаза в глаза. Серые и карие. Другая, и эхо от закрывшейся двери бьёт по черепной коробке.
С Грейнджер всё измерялось в секундах.
Потому что именно так тянется вечность.
Слишком быстро, чтобы запомнить, и слишком медленно, чтобы понять.
***
Гермиону тошнило. Голова кружилась, и ей казалось, что в следующее мгновение она просто упадёт. Вокруг было слишком много людей, а платье в груди оказалось слишком узким. Всё было не таким. Ей резало нос от резкого запаха лилий. Как можно было украсить место церемонии такими неоднозначными цветами? Гермиона бы никогда так не сделала. Она уверена в этом. У неё были бы гортензии или пионы. И не только белые. Может нежно-розовые или светло-голубые. Любые, только бы не так много белого.
Кажется, её тошнило от количества белого.
Гарри, Рон и Джинни всё время спрашивали её о самочувствии и настроении. Словно думали, что рано или поздно она скажет правду. Не скажет. И не сказала бы ни при каких обстоятельствах. Потому что это слишком личное, слишком её.
Стоило друзьям отойти, как её окружали незнакомые люди, которых всё ещё интересовало её внезапное исчезновение пять лет назад. Это ведь ничего не меняло. Её исчезновение. Ничья жизнь от этого не стала хуже. Все продолжали жить так, словно её никогда и не было, вспоминая только, когда эту тему поднимала Скитер.
Они были на улице, но Гермионе было душно. Ей не хватало воздуха, и она не знала точной причины: узкое платье или большое количество людей. На её свадьбе ни за что не будет много людей. Ни при каких обстоятельствах. Только самые близкие.
Она кружила между всеми этими волшебниками, которые оценивали всё, что их окружало. Интерьер, декор, людей. Некоторые кривились, когда им что-то приходилось не по вкусу. Они будто бы пришли не на свадьбу, а на выставку. Все постоянно говорили, шептались, смеялись, отчего голова Гермионы начинала жутко болеть. На неё давило абсолютно всё.
 
Ей всё время казалось, что на неё кто-то смотрит. Она оборачивалась, скользила глазами по всем гостям, но не встречала пристальных взглядов. И это её раздражало. Она никак не могла взять под контроль свои эмоции. Пульс зашкаливал, и она правда была готова упасть.